Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
Добавить в моё избранное
142 мин, 17 сек 19588
В том-то и беда, что здесь нет девочек.
— А все эти красотки?
— Слишком взрослые для меня, — Ханна давно прекратила стесняться своего пристрастия, впрочем, и не кичилась им, но Мари знала о девушке многое.
— Хочешь, поиграем, — Мари развязывала корсет, не переставая улыбаться. — Я так рада видеть тебя, что могу помочь тебе… Просто так. Ты же помнишь наши игры в том доме?
— Помню, — Ханна внимательно следила за движениями подруги. Томный её взгляд заставлял позабыть о её возрасте. В воспоминании угловатая девушка неторопливо избавлялась от одежды, а не жрица любви стягивала с Ханны форму.
Поначалу ей казалось, что еврей питает к ней некие определенного рода чувства. Она фыркала на шепотки других слуг, мол, седина в бороду бес в ребро, но сама невольно вглядывалась в старика, но… хоть убей, не видела в его заботе ничего запретного или недостойного. Со временем, он стал для нее почти отцом. Строгим, со своими странностями, но носившим безыскусные подарки, единственным во всем мире, помнящим о том, когда у нее день рождения, и трепетно бдящим, чтобы с ней чего плохого не произошло.
— Беня, — она с трудом выговаривала странное имя, но старалась не переиначивать его на французский манер, — ну что ты сходишь с ума, всё будет в порядке! — через год она даже переняла его манеру речи: говорить быстро, много и тихо. — Я работаю, у меня есть дом, а мэтр… да разве же он вообще догадывается о моем существовании? Скорее всего, он не догадывается даже о том, что Земля вертится! Кажется, он не догадывается, что у него вообще есть повар и горничные, наверное, иногда помнит о тебе.
Беня смеялся, но качал головой:
— Он уже спрашивал о тебе…
— Да разве?! — поначалу ей показалось, что ее разыгрывают, что это какой-то подвох, очередной способ сбить ее.
— Так и есть, видел тебя с твоей подружкой.
— А? А… а… что? — Ханна заморгала, вот уж при старом бухгалтере ей вовсе не хотелось бы распространяться о своей личной жизни.
— А что слышала, то и то.
— И… и что? он меня выгнал? — Пчёлка сглотнула.
— Нет, просто приглядывается, ты уж поосторожнее бы…
Ханна долго молчала и почти боялась выйти из комнаты после этого разговора. Такой, казалось, крепкий быт вот-вот мог разрушиться из-за того, что она позволила себе… В конце концов, откуда ей было знать, что на самом деле думает Мур о произошедшем. Со слов Монтштейна вполне могла показаться, что ее осуждают, и Ханна чуть глубже забилась в форму, но чуть усиленнее взялась за свои обязанности: место нельзя потерять. И она убирала, она устраивала встречи девочек с необходимыми им людьми, она запирала двери салона и надежнее Цербера берегла все поверенные ей секреты, который накопилось уже не мало. Она маленьким тайфуном носилась по клубу и в мгновение исчезала, стоило только услышать голос Мура, что-то напевающий…
Глава седьмая
Мур нервно грыз кончик кисти, сплевывая откалывающиеся щепочки. Он только закончил картину и даже успел сделать несколько вдохов живительного яда, прогоняющего адские видения. Он уже видел мир и мог в нем жить, вот только бы еще глотнуть чего-то чистого, незапятнанного продажностью и тлением. Ему необходим был этот глоток. Художник отчетливо разделял извращенное влечение к подглядыванию неких субъектов и собственную созерцательность. В нем не было похоти и вожделения, лишь впитывание, приобщение себя к чистоте выражений лиц на пике страсти. Момент, когда люди как никогда честны, а потому чисты и незапятнанны, момент, когда никто не может врать. Он давно не наблюдал этого в женщинах, с которыми делил постель: в них было слишком много фальши, даже в моменты, когда человек полностью раскрывается, они врали, притворялись. Это было настолько пошло и отвратно, что Мур все чаще тащил в свою постель мужчин, поскольку они не могут симулировать оргазм. С ними было несколько проще. Но лишь в момент наивысшего пика — Эйдэн не гнался за собственным наслаждением, оно было не нужно и неважно для него, познавший другие чувства и эмоции, он вполне мог считаться асексуалом, который неизвестно для чего постоянно экспериментирует. Любовники и любовницы бежали от него, не задерживаясь в жизни художника надолго. Кто-то из них высказался, что столь эмоциональный и экспрессивный человек должен быть более живым. Не каждому нравилось быть метафизически препарированным созерцательностью Мура, не каждый мог выдержать циничное равнодушие, нет, даже полную пустоту. Они для него ничего не значили, он даже не показывал этого, просто ничего не чувствовал. Мур не умел играть в любовь, он не понимал ее и не стремился отыскать. Зато искал чистоту, ту самую, которую мог понимать и видеть в искаженных страстью лицах. И последний раз наиболее остро это отражалось в чертах двух девушек, подопечной Монштейна и ее любовницы. Вот только Ханна в последнее время избегала художника. Или ему так показалось.
— А все эти красотки?
— Слишком взрослые для меня, — Ханна давно прекратила стесняться своего пристрастия, впрочем, и не кичилась им, но Мари знала о девушке многое.
— Хочешь, поиграем, — Мари развязывала корсет, не переставая улыбаться. — Я так рада видеть тебя, что могу помочь тебе… Просто так. Ты же помнишь наши игры в том доме?
— Помню, — Ханна внимательно следила за движениями подруги. Томный её взгляд заставлял позабыть о её возрасте. В воспоминании угловатая девушка неторопливо избавлялась от одежды, а не жрица любви стягивала с Ханны форму.
Поначалу ей казалось, что еврей питает к ней некие определенного рода чувства. Она фыркала на шепотки других слуг, мол, седина в бороду бес в ребро, но сама невольно вглядывалась в старика, но… хоть убей, не видела в его заботе ничего запретного или недостойного. Со временем, он стал для нее почти отцом. Строгим, со своими странностями, но носившим безыскусные подарки, единственным во всем мире, помнящим о том, когда у нее день рождения, и трепетно бдящим, чтобы с ней чего плохого не произошло.
— Беня, — она с трудом выговаривала странное имя, но старалась не переиначивать его на французский манер, — ну что ты сходишь с ума, всё будет в порядке! — через год она даже переняла его манеру речи: говорить быстро, много и тихо. — Я работаю, у меня есть дом, а мэтр… да разве же он вообще догадывается о моем существовании? Скорее всего, он не догадывается даже о том, что Земля вертится! Кажется, он не догадывается, что у него вообще есть повар и горничные, наверное, иногда помнит о тебе.
Беня смеялся, но качал головой:
— Он уже спрашивал о тебе…
— Да разве?! — поначалу ей показалось, что ее разыгрывают, что это какой-то подвох, очередной способ сбить ее.
— Так и есть, видел тебя с твоей подружкой.
— А? А… а… что? — Ханна заморгала, вот уж при старом бухгалтере ей вовсе не хотелось бы распространяться о своей личной жизни.
— А что слышала, то и то.
— И… и что? он меня выгнал? — Пчёлка сглотнула.
— Нет, просто приглядывается, ты уж поосторожнее бы…
Ханна долго молчала и почти боялась выйти из комнаты после этого разговора. Такой, казалось, крепкий быт вот-вот мог разрушиться из-за того, что она позволила себе… В конце концов, откуда ей было знать, что на самом деле думает Мур о произошедшем. Со слов Монтштейна вполне могла показаться, что ее осуждают, и Ханна чуть глубже забилась в форму, но чуть усиленнее взялась за свои обязанности: место нельзя потерять. И она убирала, она устраивала встречи девочек с необходимыми им людьми, она запирала двери салона и надежнее Цербера берегла все поверенные ей секреты, который накопилось уже не мало. Она маленьким тайфуном носилась по клубу и в мгновение исчезала, стоило только услышать голос Мура, что-то напевающий…
Глава седьмая
Мур нервно грыз кончик кисти, сплевывая откалывающиеся щепочки. Он только закончил картину и даже успел сделать несколько вдохов живительного яда, прогоняющего адские видения. Он уже видел мир и мог в нем жить, вот только бы еще глотнуть чего-то чистого, незапятнанного продажностью и тлением. Ему необходим был этот глоток. Художник отчетливо разделял извращенное влечение к подглядыванию неких субъектов и собственную созерцательность. В нем не было похоти и вожделения, лишь впитывание, приобщение себя к чистоте выражений лиц на пике страсти. Момент, когда люди как никогда честны, а потому чисты и незапятнанны, момент, когда никто не может врать. Он давно не наблюдал этого в женщинах, с которыми делил постель: в них было слишком много фальши, даже в моменты, когда человек полностью раскрывается, они врали, притворялись. Это было настолько пошло и отвратно, что Мур все чаще тащил в свою постель мужчин, поскольку они не могут симулировать оргазм. С ними было несколько проще. Но лишь в момент наивысшего пика — Эйдэн не гнался за собственным наслаждением, оно было не нужно и неважно для него, познавший другие чувства и эмоции, он вполне мог считаться асексуалом, который неизвестно для чего постоянно экспериментирует. Любовники и любовницы бежали от него, не задерживаясь в жизни художника надолго. Кто-то из них высказался, что столь эмоциональный и экспрессивный человек должен быть более живым. Не каждому нравилось быть метафизически препарированным созерцательностью Мура, не каждый мог выдержать циничное равнодушие, нет, даже полную пустоту. Они для него ничего не значили, он даже не показывал этого, просто ничего не чувствовал. Мур не умел играть в любовь, он не понимал ее и не стремился отыскать. Зато искал чистоту, ту самую, которую мог понимать и видеть в искаженных страстью лицах. И последний раз наиболее остро это отражалось в чертах двух девушек, подопечной Монштейна и ее любовницы. Вот только Ханна в последнее время избегала художника. Или ему так показалось.
Страница 22 из 40
