Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
Добавить в моё избранное
142 мин, 17 сек 19589
Тем не менее, он был лишен возможности впитать в себя новую порцию дыхания, без которого не мог. Это и послужило толчком к тому, что Эйдэн решил поговорить с прелестницей начистоту. О том, что девушке может быть неприятно подобное предложение, Мур не думал.
— Не уделишь ли мне минутку внимания? — настойчиво произнес Эйдэн, подкараулив в коридорах Ханну, и едва не силой втолкнув ее в кабинет.
Она никогда не была здесь прежде. Мольберт, повсюду пятна краски, кисти, тюбики, курильницы, кушетка, небрежно покрытая какой-то шалью с кистями, этажерка… и стены. Где-то на дне сознания колыхнулась мысль о том, что здесь не мешало бы убраться и проветрить, дышать совершенно невозможно, а уж как тут проводить большую часть дня… свихнешься и не заметишь… Но эти мысли были лишь секундными, куда больше ее занимало то, как бесцеремонно и легко сам владелец салона втащил ее в мастерскую. Ханна готова была ко многому в жизни, но уж точно не к тому, чтобы ее… Черт! Этот точно не мог с ней ничего сделать!
Ханна впервые вгляделась в мэтра по-настоящему: бешеные глаза, но в то же время с какой-то кристальной ясностью в зрачках, блуждающая улыбка, подрагивающие кончики пальцев, будто он до сих пор что-то рисует, полураспахнутый халат, словно ему плевать, что все могут увидеть его обнаженное тело. Ханна набрала побольше воздуха — если возможно так назвать ту консистенцию, что заменяла его в этой комнате — в грудь.
— Что угодно, мэтр? Тут она впервые поймала себя на том, что называет его про себя именно так. Никто не обращался к нему подобным образом. Обычно его называли по имени, маэстро, господином, но она почему-то ничто из этого не ассоциировала с Муром. Только «мэтр».
— Чем могу помочь? — Позднее она признается самой себе, что здорово испугалась тогда, просто потому, что и предположить не могла, зачем бы могла понадобиться самому мэтру, а, как известно, когда ничего неизвестно, то воображение подсовывает самые жуткие картины…
Мур долго пристально рассматривал девушку, прежде чем начать разговор, про себя отмечая, что, пожалуй, никогда ранее не видел столь врущего лица. Как ни крути, а обман девушке воздвигнет изваяние при жизни, почтив как одну из самых преданных жриц. Она так старательно маскировала страх, что мало кто смог бы опознать в этих чертах испуг, едва не ужас. Она дрожала, но где-то там — за гранью понимания и видимости. И пыталась быть предупредительной и вежливой. Глядя на нее, Эйдэн в очередной раз вспомнил, почему не может долго находиться рядом с людьми. Потому что задыхается, пропитываясь этой грязью. Но… у Ханны все же было другое лицо. То, которое тогда с любовницей. Значит, она еще не врет хоть в этом. Стоило рискнуть. Хотя маэстро не считал это риском. Он просто полагал, что еще может спасти ее душу, еще сумеет по-своему защитить от того наказания, которое ждет всех лжецов. Ханна вскипала контрастами чистоты и мерзости, и Эйдэн это видел. И потому едва не трепетал.
— У меня к тебе дело. Я выпрошу у небесной канцелярии для тебя место в раю и закрою двери в ад, но ты должна пройти по правильному пути, не растеряв своей чистоты, — художник выудил трубку и, прикурив от китайской лампадки, продолжил: — Я видел твое лицо, которое не врет. Никогда не ври, когда я на тебя смотрю. И сделай так, чтобы твои любовницы не врали. Пускай они очистятся твоим огнем, пускай осветятся чистотой чувств.
Он немного помолчал, посмотрел на ничего не понимающую Ханну, вздохнул, сделал затяжку, по-кошачьи зажмурился и произнес на выдохе:
— Люди чисты и честны лишь в момент оргазма. И в этом ты еще не научилась врать. Я хочу видеть твое лицо, лица твоих любовников, любовниц, когда они с тобой.
Ханна слышала его, понимала, но в то же время не понимала ничего. Он что, и в самом деле хочет, чтобы она занималась любовью при нем? И только? Она перестала строить из себя что-либо, только пристально вглядывалась в него, так же как и он в нее. Конечно, она была наслышана о его странностях, но сталкиваться с ними вплотную, тем более, говорить о них с мэтром Ханне никогда не приходилось.
Но Эйдэн был другим… Совсем другим. Понять его казалось невозможным, но в то же время совершенно завораживающим… И она смотрела во все глаза, пока в его движении ей не почудилось нетерпение. И в тот же момент она решила, что никогда больше ему не соврет. Не потому, что он что-то обещал, не потому, что мог как-то наказать, а потому что… таким просто невозможно лгать. Это как отнять у ребенка веру в праздник, как убить прирученного голубя, как…
— Я соглашусь, мэтр, вот только… — Пчёлка вновь дерзко взглянула ему в глаза, — боюсь, мои настоящие предпочтения вы сочтете не самыми достойными.
В эту минуту ей казалось, что она обнажена и привязана к тому самому мольберту, у которого творит художник: было в произносимых ею словах что-то, что — она считала — он поймет, поэтому договаривать стоит до конца.
— Или не сочтете…
— Не уделишь ли мне минутку внимания? — настойчиво произнес Эйдэн, подкараулив в коридорах Ханну, и едва не силой втолкнув ее в кабинет.
Она никогда не была здесь прежде. Мольберт, повсюду пятна краски, кисти, тюбики, курильницы, кушетка, небрежно покрытая какой-то шалью с кистями, этажерка… и стены. Где-то на дне сознания колыхнулась мысль о том, что здесь не мешало бы убраться и проветрить, дышать совершенно невозможно, а уж как тут проводить большую часть дня… свихнешься и не заметишь… Но эти мысли были лишь секундными, куда больше ее занимало то, как бесцеремонно и легко сам владелец салона втащил ее в мастерскую. Ханна готова была ко многому в жизни, но уж точно не к тому, чтобы ее… Черт! Этот точно не мог с ней ничего сделать!
Ханна впервые вгляделась в мэтра по-настоящему: бешеные глаза, но в то же время с какой-то кристальной ясностью в зрачках, блуждающая улыбка, подрагивающие кончики пальцев, будто он до сих пор что-то рисует, полураспахнутый халат, словно ему плевать, что все могут увидеть его обнаженное тело. Ханна набрала побольше воздуха — если возможно так назвать ту консистенцию, что заменяла его в этой комнате — в грудь.
— Что угодно, мэтр? Тут она впервые поймала себя на том, что называет его про себя именно так. Никто не обращался к нему подобным образом. Обычно его называли по имени, маэстро, господином, но она почему-то ничто из этого не ассоциировала с Муром. Только «мэтр».
— Чем могу помочь? — Позднее она признается самой себе, что здорово испугалась тогда, просто потому, что и предположить не могла, зачем бы могла понадобиться самому мэтру, а, как известно, когда ничего неизвестно, то воображение подсовывает самые жуткие картины…
Мур долго пристально рассматривал девушку, прежде чем начать разговор, про себя отмечая, что, пожалуй, никогда ранее не видел столь врущего лица. Как ни крути, а обман девушке воздвигнет изваяние при жизни, почтив как одну из самых преданных жриц. Она так старательно маскировала страх, что мало кто смог бы опознать в этих чертах испуг, едва не ужас. Она дрожала, но где-то там — за гранью понимания и видимости. И пыталась быть предупредительной и вежливой. Глядя на нее, Эйдэн в очередной раз вспомнил, почему не может долго находиться рядом с людьми. Потому что задыхается, пропитываясь этой грязью. Но… у Ханны все же было другое лицо. То, которое тогда с любовницей. Значит, она еще не врет хоть в этом. Стоило рискнуть. Хотя маэстро не считал это риском. Он просто полагал, что еще может спасти ее душу, еще сумеет по-своему защитить от того наказания, которое ждет всех лжецов. Ханна вскипала контрастами чистоты и мерзости, и Эйдэн это видел. И потому едва не трепетал.
— У меня к тебе дело. Я выпрошу у небесной канцелярии для тебя место в раю и закрою двери в ад, но ты должна пройти по правильному пути, не растеряв своей чистоты, — художник выудил трубку и, прикурив от китайской лампадки, продолжил: — Я видел твое лицо, которое не врет. Никогда не ври, когда я на тебя смотрю. И сделай так, чтобы твои любовницы не врали. Пускай они очистятся твоим огнем, пускай осветятся чистотой чувств.
Он немного помолчал, посмотрел на ничего не понимающую Ханну, вздохнул, сделал затяжку, по-кошачьи зажмурился и произнес на выдохе:
— Люди чисты и честны лишь в момент оргазма. И в этом ты еще не научилась врать. Я хочу видеть твое лицо, лица твоих любовников, любовниц, когда они с тобой.
Ханна слышала его, понимала, но в то же время не понимала ничего. Он что, и в самом деле хочет, чтобы она занималась любовью при нем? И только? Она перестала строить из себя что-либо, только пристально вглядывалась в него, так же как и он в нее. Конечно, она была наслышана о его странностях, но сталкиваться с ними вплотную, тем более, говорить о них с мэтром Ханне никогда не приходилось.
Но Эйдэн был другим… Совсем другим. Понять его казалось невозможным, но в то же время совершенно завораживающим… И она смотрела во все глаза, пока в его движении ей не почудилось нетерпение. И в тот же момент она решила, что никогда больше ему не соврет. Не потому, что он что-то обещал, не потому, что мог как-то наказать, а потому что… таким просто невозможно лгать. Это как отнять у ребенка веру в праздник, как убить прирученного голубя, как…
— Я соглашусь, мэтр, вот только… — Пчёлка вновь дерзко взглянула ему в глаза, — боюсь, мои настоящие предпочтения вы сочтете не самыми достойными.
В эту минуту ей казалось, что она обнажена и привязана к тому самому мольберту, у которого творит художник: было в произносимых ею словах что-то, что — она считала — он поймет, поэтому договаривать стоит до конца.
— Или не сочтете…
Страница 23 из 40
