Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
Добавить в моё избранное
142 мин, 17 сек 19590
Дети… Вот искра честности и счастья, которой так не хватает теперь. И я не смогу показать вам большую честность с мужчиной, если знаю, что истинная откровенность в маленьком тельце так и бьется.
… И тут ей впору бы зажмуриться, но что-то проскальзывает в его взгляде, что-то, сразу же расслабляющее ее, позволяющее наконец отодвинуться от стены. Ханна выдохнула и тут же позволила себе остаться собой, только для этого художника, которому невозможно лгать.
Ясность взора и мысли постепенно возвращались к Эйдэну, так же как и ясность речи. Если раньше художник считал, что у него проблемы со зрением, то сейчас был уверен, что у него проблемы и с речевым аппаратом. Похоже, что опиум являлся панацеей едва ли не от всех болезней мастера. Естественно, мнимых. Но, как говорится, какие болезни, такое и лекарство. Главное — верить. Эффект плацебо срабатывал, поскольку Эйдэн верил. Но, возможно, были и другие причины. Когда-то перепробовав массу наркотических веществ, неоднократно поспорив на эту тему с Жаном, художник остановил свой выбор на опиуме и больше не экспериментировал, решив то ли по действию опиума, то ли по эстетизму употребления, что именно этот яд станет его спасением. Вот и сейчас, разговаривая с Ханной, он «спасался».
Мысль, высказанная девушкой, гвоздем вбилась в мозг Эйдэна, заставляя мысленно вернуться в прошлое, к тому самому моменту, когда он нашел себя. Это ведь были девочки, маленькие девочки, пусть и одна почти достигла возраста и тела девушки, но все-таки. Именно они пробудили ту первую волну восторга, которую художник так тщетно искал все эти годы. Сам того не осознавая, Эйдэн затрепетал…
— Да… да… именно так… какая же ты умница…
Он пританцовывал вокруг Ханны, вовлекая девушку в незамысловатый в своей безрассудности и непоследовательности хоровод.
Она, конечно, была умницей, но от странного поведения мэтра терялось всё, что могло бы свидетельствовать хоть о каком-то наличии головного мозга, тем более о том, что в нем возможны хоть какие-то нервные процессы. Ханна смотрела на него огромными глазами, несколько ошалевшая от того, что ее не просто не выставили на улицу, более того, поняли и приняли.
За последний год мытарств она настолько прониклась сложностями жизни на улице, болью желудка от голода, осипшим голосом и больным горлом, что готова была, казалось, на всё, лишь бы её не выгнали из того относительно благополучного гнёздышка, в котором сейчас она оказалась. Тем более странным выглядело довольное пританцовывание Эйдэна, едва ли восторг от тех слов, что она произнесла. Если бы кто-то из её родного окружения узнал о том, что на самом деле делает её счастливой, то наверняка вызвал бы полицию и психиатрических врачей, но здесь… Здесь её пристрастие становилось панацеей не только для неё, но и для других… Всё же, однажды решившись спуститься в ад, она не ошиблась: она оказалась на своём месте.
— Всё, что пожелает мэтр.
И Ханна легко склонила голову в поклоне и выскользнула из кабинета, стараясь отдышаться за захлопнутой дверью. Сейчас она знала, что всё так, как нужно. И можно больше ни за что не волноваться. Кроме здоровья и благополучия того, кто стал для неё средоточием жизни.
Конечно же, она не может не услышать его. Кое-кто удивляется: мол, как она, находясь в другом конце здания, а то и на другом конце города может услышать его — и тут же примчаться. Словно какие-то нити натягиваются, когда он говорит «где же ты», и позванивают колокольчиками, которые она не может не услышать.
Так и сейчас. Она уже убедилась в том, что Поля доставили домой, она привела себя в порядок и согнала со щек бешеный румянец, она уже вновь была серьезной и сосредоточенной, пересчитывающей бутылки дорогого вина, припрятанного в подвале, дабы выяснить, не пора ли пополнять запасы. И словно почувствовала, как салон снова задышал — мэтр вышел к своим птичкам, мэтр уже хлопнул в ладоши, мэтр уже прочистил горло и готов испить того сладкого яда, что щедро предоставляет ему дымящийся фонарями и похотью Париж.
— Я здесь, ваше величество, — в последнее время Ханна взяла в привычку обращаться к Эйдэну именно так, отчего-то ей казалось, что он король в этом затемненном королевстве кривых зеркал, мягких огней, сладких вин, светлых женщин, нервных мужчин и восхитительных картин. Прозвище прижилось, и Ханна очень его любила.
Сейчас, глядя на мэтра, Пчёлка в мгновение поняла, что ему требуется. Она щелчками пальцев раздавала распоряжения гарсону, подавшему Эйдэну бокал с вином, горничным, в секунду бросившимся к девушкам, вызывая их в салон, повару, разжигающему печи… и да! Ханна никогда не позволила бы никому иному выглянуть на улицу, чтобы оценить ситуацию, погоду, настроение города, дабы вынести приговор:
— Да, мэтр, этот вечер удастся!
Гости рассажены, все по местам. Напитки искрятся в бокалах, дымят сигары, сгущая воздух. Темнота, разбавленная только отсветами угольков на кончиках сигар.
… И тут ей впору бы зажмуриться, но что-то проскальзывает в его взгляде, что-то, сразу же расслабляющее ее, позволяющее наконец отодвинуться от стены. Ханна выдохнула и тут же позволила себе остаться собой, только для этого художника, которому невозможно лгать.
Ясность взора и мысли постепенно возвращались к Эйдэну, так же как и ясность речи. Если раньше художник считал, что у него проблемы со зрением, то сейчас был уверен, что у него проблемы и с речевым аппаратом. Похоже, что опиум являлся панацеей едва ли не от всех болезней мастера. Естественно, мнимых. Но, как говорится, какие болезни, такое и лекарство. Главное — верить. Эффект плацебо срабатывал, поскольку Эйдэн верил. Но, возможно, были и другие причины. Когда-то перепробовав массу наркотических веществ, неоднократно поспорив на эту тему с Жаном, художник остановил свой выбор на опиуме и больше не экспериментировал, решив то ли по действию опиума, то ли по эстетизму употребления, что именно этот яд станет его спасением. Вот и сейчас, разговаривая с Ханной, он «спасался».
Мысль, высказанная девушкой, гвоздем вбилась в мозг Эйдэна, заставляя мысленно вернуться в прошлое, к тому самому моменту, когда он нашел себя. Это ведь были девочки, маленькие девочки, пусть и одна почти достигла возраста и тела девушки, но все-таки. Именно они пробудили ту первую волну восторга, которую художник так тщетно искал все эти годы. Сам того не осознавая, Эйдэн затрепетал…
— Да… да… именно так… какая же ты умница…
Он пританцовывал вокруг Ханны, вовлекая девушку в незамысловатый в своей безрассудности и непоследовательности хоровод.
Она, конечно, была умницей, но от странного поведения мэтра терялось всё, что могло бы свидетельствовать хоть о каком-то наличии головного мозга, тем более о том, что в нем возможны хоть какие-то нервные процессы. Ханна смотрела на него огромными глазами, несколько ошалевшая от того, что ее не просто не выставили на улицу, более того, поняли и приняли.
За последний год мытарств она настолько прониклась сложностями жизни на улице, болью желудка от голода, осипшим голосом и больным горлом, что готова была, казалось, на всё, лишь бы её не выгнали из того относительно благополучного гнёздышка, в котором сейчас она оказалась. Тем более странным выглядело довольное пританцовывание Эйдэна, едва ли восторг от тех слов, что она произнесла. Если бы кто-то из её родного окружения узнал о том, что на самом деле делает её счастливой, то наверняка вызвал бы полицию и психиатрических врачей, но здесь… Здесь её пристрастие становилось панацеей не только для неё, но и для других… Всё же, однажды решившись спуститься в ад, она не ошиблась: она оказалась на своём месте.
— Всё, что пожелает мэтр.
И Ханна легко склонила голову в поклоне и выскользнула из кабинета, стараясь отдышаться за захлопнутой дверью. Сейчас она знала, что всё так, как нужно. И можно больше ни за что не волноваться. Кроме здоровья и благополучия того, кто стал для неё средоточием жизни.
Конечно же, она не может не услышать его. Кое-кто удивляется: мол, как она, находясь в другом конце здания, а то и на другом конце города может услышать его — и тут же примчаться. Словно какие-то нити натягиваются, когда он говорит «где же ты», и позванивают колокольчиками, которые она не может не услышать.
Так и сейчас. Она уже убедилась в том, что Поля доставили домой, она привела себя в порядок и согнала со щек бешеный румянец, она уже вновь была серьезной и сосредоточенной, пересчитывающей бутылки дорогого вина, припрятанного в подвале, дабы выяснить, не пора ли пополнять запасы. И словно почувствовала, как салон снова задышал — мэтр вышел к своим птичкам, мэтр уже хлопнул в ладоши, мэтр уже прочистил горло и готов испить того сладкого яда, что щедро предоставляет ему дымящийся фонарями и похотью Париж.
— Я здесь, ваше величество, — в последнее время Ханна взяла в привычку обращаться к Эйдэну именно так, отчего-то ей казалось, что он король в этом затемненном королевстве кривых зеркал, мягких огней, сладких вин, светлых женщин, нервных мужчин и восхитительных картин. Прозвище прижилось, и Ханна очень его любила.
Сейчас, глядя на мэтра, Пчёлка в мгновение поняла, что ему требуется. Она щелчками пальцев раздавала распоряжения гарсону, подавшему Эйдэну бокал с вином, горничным, в секунду бросившимся к девушкам, вызывая их в салон, повару, разжигающему печи… и да! Ханна никогда не позволила бы никому иному выглянуть на улицу, чтобы оценить ситуацию, погоду, настроение города, дабы вынести приговор:
— Да, мэтр, этот вечер удастся!
Гости рассажены, все по местам. Напитки искрятся в бокалах, дымят сигары, сгущая воздух. Темнота, разбавленная только отсветами угольков на кончиках сигар.
Страница 24 из 40
