Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
Добавить в моё избранное
142 мин, 17 сек 19591
Миг тишины, затаенного ожидания. Уже не шуршит подолами прислуга, затих наёмный гарсон, опершись на стойку. Время остановилось.
Блик. Вспышка. Рассыпающееся веером сияние, сплетающееся с язычками пламени свеч. Живой огонь и лучевые отсветы, растекающиеся клубящимся маревом под купольным сводом зала, играя витражными переливами на потолке. Потрескивание фитильков, наполняющее пространство запахами плавящегося воска с яркими нотками амбры и тамариска, тонким вплетением сандала и… конечно же роз. Как фирменный росчерк кисти мастера, до йоты, до пикселя выдержанный стиль. Слияние сказочного Востока и утонченного Парижа. Где-то во всем этом мерцающем удушливом аду застыли гости, замерев за столиками, не рискуя прикоснуться к вину за живительным глотком, не посягая на затяжку ароматного табака. Их взгляды обращены к сцене, к покачивающемуся под легким движением воздуха шифоновому занавесу.
Звук. Нота. Рождающаяся в глубине зала, разбрызгивающаяся многократным эхом по хрусталю бокалов. Тонкая, нарастающая нота, звенящая струной ситара, дробящая ускользающую тишину на всхлипы. Надрывным плачем взрывающаяся восточной песней. Тантрической дрожью по телу присутствующих, колючим холодом по позвоночнику.
Шаг. Луноликая богиня выскальзывает из шифонного занавеса, как из благословенных покровов, являя миру злую наготу, вспыхивающую угольками страз, расчерченную замысловатым орнаментом направленных лучей иллюминации. Блики рассыпаются по телу, играют с ним, ласкают, заставляя изгибаться в такт музыке, подставляться под невидимые пальцы, желать увидеть того, кто так незрим, кто нежит это тело. Испепеляющая вспышка страсти, как полный боли крик, призыв. Он в никуда. И к каждому, кто видит бриллианты слез, заледеневшие на ресницах экстазирующей богини.
Зал выдыхает, вплетая этот вдох в плач ситара. Новая постановка. И лишь ближе к бару, в самой глубине зала светится ярко-оранжевое сари, в которое облачен сегодня Эйдэн. Мэтр молча смотрит на начало представления, на гостей. Он необычайно спокоен и сосредоточен. И улыбается так, как никогда на выставках. Как никогда, когда его видят другие. Он блаженно жмурится, обоюдоострым взглядом препарируя зал.
Глава восьмая
— Считается, что те, кто получил дар от меня в обмен на душу, становятся злодеями, несут в мир разрушение и смерть. Ты получил дар от Него, Он оградил тебя от моих происков такими нерушимыми стенами, что я могу лишь отбирать тех, кого ты любишь, сам же ты для меня неприкосновенен. По всем канонам, ты — святой. Но святость ли несешь, а, Эйдэн? — Дьявол сидел на подоконнике, курил сигару и говорил о нём, субтильном маленьком художнике, что даже на пороге тридцатилетия все еще оставался гутаперчивым мальчишкой.
Сегодня умерла Жюли. Едва вернулась в гримерную после представления, тут же свалилась на пол, скорчившись в конвульсиях. Рвотная пена вместе с кровью пачкала пол, пока тело содрогалось в предсмертной агонии. Примчавшийся доктор лишь разводил руками, пытаясь умирающую водрузить на носилки и отправить в больницу. Она скончалась раньше, чем санитарам удалось донести носилки до двери. Эйдэн впервые увидел собственными глазами, что происходит с теми, кого он изображал на своих картинах. Догадывался, что и остальных женщин постигла та же участь.
А теперь Дьявол сидел на подоконнике и щедрой рукой приоткрывал картины их смертей.
— Ты действительно считаешь, что твой дар стоит их смертей? Знаешь, их душам цена — медная монета. Они мне не интересны. Мне интересен ты.
— Зачем? Я отдавал тебе душу, ты даже взять не смог, — пожал плечами Эйдэн, не понимая, как прекратить ненужный разговор и спрятаться от ужасающих смертей, от которых не отгородиться даже опущенными веками. Он сидел на полу, поджав ноги. Ярко-оранжевое сари почти светилось в сумерках ночника.
— В том-то и беда, что не могу, пока ты безумен. Мне нужно, чтобы разум в тебе проснулся, чтобы ты понял совершаемое тобой. Я с Ним поспорил на тебя.
— Мне нет до этого никакого дела. Хочешь меня? Бери…
Художник поднялся с пола, оранжевая ткань стекла по худощавым бедрам, открывая болезненно-худую наготу Эйдэна. Время и опиум совсем не щадили маэстро, обостряя очертания его тела до угловатой неправильности подростка. Маленького роста, щуплый, он выглядел испуганным ребенком, сутулящимся и дрожащим.
— Ах, если бы я мог. Тогда бы победил… — Дьявол погладил воздух в миллиметре от тела. Темные до черноты глаза наполнились невыразимой тоской. Ладонь дрожала, выдавая болезненные покалывания в подушечках пальцев.
В тихой комнате, где мрак лишь слегка разогнан тусклым светом ночника, стояли двое: мужчина средних лет, сильный и усталый, аккуратно подстриженный, с благородной проседью в волосах и тревожными морщинками-лучами в уголках грустных глаз, и мужчина-мальчик, голый и тощий, всклокоченные черные волосы ниспадали до плеч, в серых глазах струилось такое безразличие и холод, что мороз по спине продирал от одного взгляда в эти глаза.
Блик. Вспышка. Рассыпающееся веером сияние, сплетающееся с язычками пламени свеч. Живой огонь и лучевые отсветы, растекающиеся клубящимся маревом под купольным сводом зала, играя витражными переливами на потолке. Потрескивание фитильков, наполняющее пространство запахами плавящегося воска с яркими нотками амбры и тамариска, тонким вплетением сандала и… конечно же роз. Как фирменный росчерк кисти мастера, до йоты, до пикселя выдержанный стиль. Слияние сказочного Востока и утонченного Парижа. Где-то во всем этом мерцающем удушливом аду застыли гости, замерев за столиками, не рискуя прикоснуться к вину за живительным глотком, не посягая на затяжку ароматного табака. Их взгляды обращены к сцене, к покачивающемуся под легким движением воздуха шифоновому занавесу.
Звук. Нота. Рождающаяся в глубине зала, разбрызгивающаяся многократным эхом по хрусталю бокалов. Тонкая, нарастающая нота, звенящая струной ситара, дробящая ускользающую тишину на всхлипы. Надрывным плачем взрывающаяся восточной песней. Тантрической дрожью по телу присутствующих, колючим холодом по позвоночнику.
Шаг. Луноликая богиня выскальзывает из шифонного занавеса, как из благословенных покровов, являя миру злую наготу, вспыхивающую угольками страз, расчерченную замысловатым орнаментом направленных лучей иллюминации. Блики рассыпаются по телу, играют с ним, ласкают, заставляя изгибаться в такт музыке, подставляться под невидимые пальцы, желать увидеть того, кто так незрим, кто нежит это тело. Испепеляющая вспышка страсти, как полный боли крик, призыв. Он в никуда. И к каждому, кто видит бриллианты слез, заледеневшие на ресницах экстазирующей богини.
Зал выдыхает, вплетая этот вдох в плач ситара. Новая постановка. И лишь ближе к бару, в самой глубине зала светится ярко-оранжевое сари, в которое облачен сегодня Эйдэн. Мэтр молча смотрит на начало представления, на гостей. Он необычайно спокоен и сосредоточен. И улыбается так, как никогда на выставках. Как никогда, когда его видят другие. Он блаженно жмурится, обоюдоострым взглядом препарируя зал.
Глава восьмая
— Считается, что те, кто получил дар от меня в обмен на душу, становятся злодеями, несут в мир разрушение и смерть. Ты получил дар от Него, Он оградил тебя от моих происков такими нерушимыми стенами, что я могу лишь отбирать тех, кого ты любишь, сам же ты для меня неприкосновенен. По всем канонам, ты — святой. Но святость ли несешь, а, Эйдэн? — Дьявол сидел на подоконнике, курил сигару и говорил о нём, субтильном маленьком художнике, что даже на пороге тридцатилетия все еще оставался гутаперчивым мальчишкой.
Сегодня умерла Жюли. Едва вернулась в гримерную после представления, тут же свалилась на пол, скорчившись в конвульсиях. Рвотная пена вместе с кровью пачкала пол, пока тело содрогалось в предсмертной агонии. Примчавшийся доктор лишь разводил руками, пытаясь умирающую водрузить на носилки и отправить в больницу. Она скончалась раньше, чем санитарам удалось донести носилки до двери. Эйдэн впервые увидел собственными глазами, что происходит с теми, кого он изображал на своих картинах. Догадывался, что и остальных женщин постигла та же участь.
А теперь Дьявол сидел на подоконнике и щедрой рукой приоткрывал картины их смертей.
— Ты действительно считаешь, что твой дар стоит их смертей? Знаешь, их душам цена — медная монета. Они мне не интересны. Мне интересен ты.
— Зачем? Я отдавал тебе душу, ты даже взять не смог, — пожал плечами Эйдэн, не понимая, как прекратить ненужный разговор и спрятаться от ужасающих смертей, от которых не отгородиться даже опущенными веками. Он сидел на полу, поджав ноги. Ярко-оранжевое сари почти светилось в сумерках ночника.
— В том-то и беда, что не могу, пока ты безумен. Мне нужно, чтобы разум в тебе проснулся, чтобы ты понял совершаемое тобой. Я с Ним поспорил на тебя.
— Мне нет до этого никакого дела. Хочешь меня? Бери…
Художник поднялся с пола, оранжевая ткань стекла по худощавым бедрам, открывая болезненно-худую наготу Эйдэна. Время и опиум совсем не щадили маэстро, обостряя очертания его тела до угловатой неправильности подростка. Маленького роста, щуплый, он выглядел испуганным ребенком, сутулящимся и дрожащим.
— Ах, если бы я мог. Тогда бы победил… — Дьявол погладил воздух в миллиметре от тела. Темные до черноты глаза наполнились невыразимой тоской. Ладонь дрожала, выдавая болезненные покалывания в подушечках пальцев.
В тихой комнате, где мрак лишь слегка разогнан тусклым светом ночника, стояли двое: мужчина средних лет, сильный и усталый, аккуратно подстриженный, с благородной проседью в волосах и тревожными морщинками-лучами в уголках грустных глаз, и мужчина-мальчик, голый и тощий, всклокоченные черные волосы ниспадали до плеч, в серых глазах струилось такое безразличие и холод, что мороз по спине продирал от одного взгляда в эти глаза.
Страница 25 из 40
