Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
Добавить в моё избранное
149 мин, 13 сек 15859
— А что Лизка говорит?!
— Да ты что Лизку не знаешь!
Мария все еще сидела на полу, бесстыдно оголив ноги, глядя на него снизу вверх. Дрожа, плача, прерывая плач только для того, чтобы ответить мужу.
— Ну!
— Я с ним не спала больше. Просто он стал другой ко мне… даже не так как тогда… Сказал, что любит, и не просто спать со мной хочет… сказал, что заберет меня и Танюшку отсюда, в город, и уедем мы… но ведь я ему сразу сказала — забудь… И дорогу ко мне забудь… И ничего у меня с ним не было…
Иван в бешенстве замахнулся на нее ногой. Получи еще пинка курва! Но она увернулась и закрылась табуреткой, стала сбивчиво объяснять:
— Богом тебе клянусь, не спала я с ним! И на то, что он предлагал, я сразу сказала — нет. Ну как же Танюшка без родного отца то… да и я к тебе прикипела… Это он ни в какую — говорит, бери дочурку, и едем, мол отсюда, ему мол квартиру обещали в городе… Да и деньги на кооператив есть…
Иван тяжело дышал. Его сердце стучало в сумасшедшем ритме. О господи только бы оно не остановилось от таких переживаний …
Внезапно его прожгла жуткая мысль:
— А ну постой курва, постой… погоди… — он вновь кинулся к ней, вырвал из ее рук табуретку, вновь схватил ее за волосы и одним рывком, одной рукой, как гирю на соревнованиях поднял ее с пола.
— А ну гляди в глаза и признавайся! Танька то чья?! А?!
У Марии даже глаза чуть из орбит не выскочили, она и про боль на некоторое время забыла:
— Да ты что совсем спятил?! … твою мать! Твоя она!!!
— А что ж она чернявая такая?! Как не русская однако!!!
— Да ты на моих-то посмотри — на мать мою, на отца, ой пусти Ванюша. Господи, больно ведь… они ведь все чернявые, отец так совсем как цыган в молодости был… Ваня, ай… больноо… ой Вань… Посмотри полсела то с карими глазами да черными волосами… друг твой Федька с темными волосами… так что же я и ему что ли дала…?!
— Ох сучка чую, что врешь ты, но я тебя на чистую воду выведу… выведу, — стал грозить ей Иван…
Внезапно он почувствовал резкий, пронизывающий холод, и некую опасность, еще невидимую, но, тем не менее, ощущаемую и существующую. И этот холод. Господи, почему так холодно… Ведь печь жарит на всю ивановскую! Он хотел, было опереться спиной об стену, отдохнуть немного, но его тело вдруг провалилось в пустоту…
… Он упал на гальку и от резкой боли в спине от удара об землю он открыл глаза и дневной свет ослепил его в первую минуту…
… За ночь в тайге выпал первый снег…
Снега осело немного, потому что перед ним шли дожди, и он почти сразу таял. Но его все равно было достаточно, в маломощных слойках — на деревьях, на камнях, на кустах, кое-где на земле… А сейчас все было тихо, ни снега, ни дождя, ни звука… все тот же черный лес кругом, только подернутый белой пленкой местами… И небо было уже не черным как ночью, но все таким же серым, бесконечно серым и унылым и горестным как слезы, серым на всю вселенную…
Костры уже потухли и лишь пара из них еще слабо дымились.
Голова была как чугунная, тяжелая, а в ней тьма — такого у него не было даже с похмелья… Все тело сковала сплошная судорога, не то от холода, не то от прошедшего сна. Он вдруг вспомнил события прошедшей ночи. Господи да где же он был… сном ли было то, что с ним произошло ночью в той избе? И было ли все это с ним? Тогда… В избе… с яркой лампочкой… Да и сейчас… не сон ли это снова? Не сошел ли он с ума? Ведь не было ничего такого… ни измены жены… ни побоев… ни той сцены! Ну не помнит он в своей жизни той сцены. А Захар был лишь подлым мужичком, уведшим лодку у него из-под носа. Что же это было?! У него была хорошая память, а такую сцену он бы уж точно запомнил. Такие моменты запоминаются на всю жизнь! Такие сцены помнят даже те, у кого опухоль в мозгу! А него ее не было! Не было! Ни сцены, ни опухоли! Ведь должен был он помнить, как таскал по полу он свою жену, схватив ее за волосы, и ее слезы, и ее крики! Но он не помнил за собой таких действий. Не было ничего такого… Но почему так явственно и ярко все запечатлелось в этом сне, если это был сон… Воссоздано было все до мельчайших деталей…
От этих мыслей его оторвал холод. Безжалостный, пронизывающий, пробирающий до костей. Он вдруг обнаружил, что сидит на снегу, в одном тонком, обветшалом с годами свитере, без шапки… Затем мало помалу, в его памяти стали воскрешать все события последних дней и, стряхнув с себя оцепенение, он вспомнил о ребенке. Доковылял до шалашика покрытого снеговой шапкой. Рядом с шалашиком еще дымились угли костров. Но внутри него было сухо. Девочка молчала, не то спала, не то… Жерди вмиг полетели в сторону, следом за ними и его плащ. Подхватил девчоночку. Укутанная в несколько слоев тряпья, она не подавала никаких признаков жизни. Распихал в стороны полы ее жалких пеленок, приложил ухо к ее грудке. Непонятно, стучит или нет?!
— Дочка, эй проснись!!!
— Да ты что Лизку не знаешь!
Мария все еще сидела на полу, бесстыдно оголив ноги, глядя на него снизу вверх. Дрожа, плача, прерывая плач только для того, чтобы ответить мужу.
— Ну!
— Я с ним не спала больше. Просто он стал другой ко мне… даже не так как тогда… Сказал, что любит, и не просто спать со мной хочет… сказал, что заберет меня и Танюшку отсюда, в город, и уедем мы… но ведь я ему сразу сказала — забудь… И дорогу ко мне забудь… И ничего у меня с ним не было…
Иван в бешенстве замахнулся на нее ногой. Получи еще пинка курва! Но она увернулась и закрылась табуреткой, стала сбивчиво объяснять:
— Богом тебе клянусь, не спала я с ним! И на то, что он предлагал, я сразу сказала — нет. Ну как же Танюшка без родного отца то… да и я к тебе прикипела… Это он ни в какую — говорит, бери дочурку, и едем, мол отсюда, ему мол квартиру обещали в городе… Да и деньги на кооператив есть…
Иван тяжело дышал. Его сердце стучало в сумасшедшем ритме. О господи только бы оно не остановилось от таких переживаний …
Внезапно его прожгла жуткая мысль:
— А ну постой курва, постой… погоди… — он вновь кинулся к ней, вырвал из ее рук табуретку, вновь схватил ее за волосы и одним рывком, одной рукой, как гирю на соревнованиях поднял ее с пола.
— А ну гляди в глаза и признавайся! Танька то чья?! А?!
У Марии даже глаза чуть из орбит не выскочили, она и про боль на некоторое время забыла:
— Да ты что совсем спятил?! … твою мать! Твоя она!!!
— А что ж она чернявая такая?! Как не русская однако!!!
— Да ты на моих-то посмотри — на мать мою, на отца, ой пусти Ванюша. Господи, больно ведь… они ведь все чернявые, отец так совсем как цыган в молодости был… Ваня, ай… больноо… ой Вань… Посмотри полсела то с карими глазами да черными волосами… друг твой Федька с темными волосами… так что же я и ему что ли дала…?!
— Ох сучка чую, что врешь ты, но я тебя на чистую воду выведу… выведу, — стал грозить ей Иван…
Внезапно он почувствовал резкий, пронизывающий холод, и некую опасность, еще невидимую, но, тем не менее, ощущаемую и существующую. И этот холод. Господи, почему так холодно… Ведь печь жарит на всю ивановскую! Он хотел, было опереться спиной об стену, отдохнуть немного, но его тело вдруг провалилось в пустоту…
… Он упал на гальку и от резкой боли в спине от удара об землю он открыл глаза и дневной свет ослепил его в первую минуту…
… За ночь в тайге выпал первый снег…
Снега осело немного, потому что перед ним шли дожди, и он почти сразу таял. Но его все равно было достаточно, в маломощных слойках — на деревьях, на камнях, на кустах, кое-где на земле… А сейчас все было тихо, ни снега, ни дождя, ни звука… все тот же черный лес кругом, только подернутый белой пленкой местами… И небо было уже не черным как ночью, но все таким же серым, бесконечно серым и унылым и горестным как слезы, серым на всю вселенную…
Костры уже потухли и лишь пара из них еще слабо дымились.
Голова была как чугунная, тяжелая, а в ней тьма — такого у него не было даже с похмелья… Все тело сковала сплошная судорога, не то от холода, не то от прошедшего сна. Он вдруг вспомнил события прошедшей ночи. Господи да где же он был… сном ли было то, что с ним произошло ночью в той избе? И было ли все это с ним? Тогда… В избе… с яркой лампочкой… Да и сейчас… не сон ли это снова? Не сошел ли он с ума? Ведь не было ничего такого… ни измены жены… ни побоев… ни той сцены! Ну не помнит он в своей жизни той сцены. А Захар был лишь подлым мужичком, уведшим лодку у него из-под носа. Что же это было?! У него была хорошая память, а такую сцену он бы уж точно запомнил. Такие моменты запоминаются на всю жизнь! Такие сцены помнят даже те, у кого опухоль в мозгу! А него ее не было! Не было! Ни сцены, ни опухоли! Ведь должен был он помнить, как таскал по полу он свою жену, схватив ее за волосы, и ее слезы, и ее крики! Но он не помнил за собой таких действий. Не было ничего такого… Но почему так явственно и ярко все запечатлелось в этом сне, если это был сон… Воссоздано было все до мельчайших деталей…
От этих мыслей его оторвал холод. Безжалостный, пронизывающий, пробирающий до костей. Он вдруг обнаружил, что сидит на снегу, в одном тонком, обветшалом с годами свитере, без шапки… Затем мало помалу, в его памяти стали воскрешать все события последних дней и, стряхнув с себя оцепенение, он вспомнил о ребенке. Доковылял до шалашика покрытого снеговой шапкой. Рядом с шалашиком еще дымились угли костров. Но внутри него было сухо. Девочка молчала, не то спала, не то… Жерди вмиг полетели в сторону, следом за ними и его плащ. Подхватил девчоночку. Укутанная в несколько слоев тряпья, она не подавала никаких признаков жизни. Распихал в стороны полы ее жалких пеленок, приложил ухо к ее грудке. Непонятно, стучит или нет?!
— Дочка, эй проснись!!!
Страница 22 из 39
