Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
Добавить в моё избранное
149 мин, 13 сек 15862
Колени и пострадавшая при падении ладонь запели от резкой боли — зато девочка об землю не ударилась — из-под плаща раздавались слабые всхлипывания.
— Счас дочка, подожди… — просипел Иван, пересиливая боль, стараясь унять рвущее грудную клетку сердце. Но подождать не пришлось — нескольких секунд не прошло, как он услышал громкий всплеск воды за своей спиной, совсем недалеко и затем всплеск водной глади, разрываемой мощным телом зверя.
И Иван в одном бешеном рывке поднялся и побежал снова. По направлению к ближайшим деревьям тайги. Вот и лес. Ветви стегали его по лицу, стряхивали на него оставшийся снег, пни и коряги то и дело норовили поставить ему подножку. Сама земля, насытившаяся влагой осени и местами покрытая первым снегом, словно смеялась над ним — несколько раз его ноги разъехались по скользкой почве, как у человека первый раз ставшего на коньки или лыжи, и он едва устоял на ногах — а сзади его настигал могучий черный зверь. Лес и медведь были заодно, против взрослого человека и еще совсем крохотного. Да и когда тайга была другом человеку?!
Иван потерял отсчет времени и чувство пространства. Он бежал, плутал среди деревьев преследуемый зверем, который хоть и держал некую дистанцию, но не отставал. Медведь снова стал загонять человека в одно, только ему ведомое место — он снова стал появляться то с одного боку, то с другого, один раз выскочил впереди Ивана, и последнему пришлось делать разворот под прямым углом и бежать опять таки туда, куда его гнал зверь. И не было времени опомниться, хоть что-то предпринять.
Кругом одни деревья. Ели, сосны, дубы, кусты с человеческий рост. От пятен снега на деревьях и на земле, окружающая картина была черно-бело-темно зеленой и в диссонанс — огненно красные гроздья рябины на покрытых снегом кустах.
Сквозь черную чащобу прорвался на маленькую поляну. Чуть притормозил. Оглянулся. Нет, позади него никого нет. Остановился, чтобы перевести дух. Сейчас бы хотя бы ружьем постращать зверя — иначе ведь до смерти загоняет, не выдержит мотор такой беготни и напряжения.
Пользуясь передышкой, он сбросил мешок, уложил на него осипшую от непрекращающегося плача, девочку, и, перекинув в руки ружье, демонстративно стал водить дулом из стороны в сторону. Если медведь появится, то пусть теперь на него посмотрит. Но кругом стояла мертвая тишина. Деревья словно застыли в своих позах и теперь равнодушно взирали на него.
На всякий случай, Иван сделал несколько решительных шагов по направлению к кустам, грозно выкрикивая ругательства и потрясая ружьем — пусть видит!
Иван никак не узнавал место, куда его принесло. Да и как узнаешь, тайга огромная, конца края ей нет — до самых льдов Арктики. И куда теперь идти?! Иван почти ничего не помнил за время своей пробежки, он мог лишь приблизительно вспомнить, в какой стороне находится речушка, да и то не был уверен.
Лес торжественно молчал. Иван только теперь вспомнил о девочке на мешке. Она подозрительно тихо вела себя. Иван кинулся к ней.
Девочка лежала тихо, но не спала и лишь спокойно, и как показалось Ивану, с грустью смотрела на бесконечное траурно-серое небо, нависшее над ними. И Иван забыл обо всем, глядя на ребенка. О погоне, о медведе, о женщине, умершей в одинокой лесной избушке. Девочка никак не отреагировала на низко склонившегося над ней Ивана и, поджав губки, словно обижаясь на Ивана за его долгое невнимание к ней, продолжала смотреть на небо, такое же серое, как и ее глаза. Иван настороженно потрогал пальцем ее лицо, красное от недавнего плача. Оно было холодным и влажным.
— Эх, кроха ты моя… — протянул Иван. Затем пощупал ее пеленки. Они были опять мокрыми. Поковырявшись в тряпье, Иван пустил на пеленки последний клок от платья той женщины. Манипуляции с пеленанием проводил под плащом, на ощупь, скоро, грубо. Все это время, его голова проворачивалась почти как у совы — по полному кругу. Медведь то был недалеко. Вот только затаился.
Глянул на девчонку. Та все неотрывно смотрела на небо. Для разнообразия Иван стал предлагать ей кашицу. Думал — выплюнет. Нет, губки задвигались и желток от яйца, предварительно прожеванный Иваном, потихоньку, по крохам, исчезал во рту ребенка, но ее глаза все также безучастно смотрели в небо.
Усталость давила как бетонная плита. Ноги, после переправы через речушку, были безнадежно мокрые, но приходилось терпеть. Холод, витавший в воздухе, добивал его. Голода он не чувствовал, от усталости почти упал на землю рядом с мешком с не спящим ребенком. Усталость от всего пережитого за последние дни была столь сильной, что ему впервые за эти дни, вдруг стало на все наплевать. Ни о чем не хотелось думать. Усталость, в теле, и в душе, прочно овладели им. Ноги стали как будто и не его — не слушали вовсе команды его мозга. Головная боль, как сварливая жена вновь стала пилить его. На все наплевать. Даже на свою жизнь. И ребенок тоже умрет — вон лицо то, какое синюшное, постоянно мокрая, ее еду и едой то не назовешь.
— Счас дочка, подожди… — просипел Иван, пересиливая боль, стараясь унять рвущее грудную клетку сердце. Но подождать не пришлось — нескольких секунд не прошло, как он услышал громкий всплеск воды за своей спиной, совсем недалеко и затем всплеск водной глади, разрываемой мощным телом зверя.
И Иван в одном бешеном рывке поднялся и побежал снова. По направлению к ближайшим деревьям тайги. Вот и лес. Ветви стегали его по лицу, стряхивали на него оставшийся снег, пни и коряги то и дело норовили поставить ему подножку. Сама земля, насытившаяся влагой осени и местами покрытая первым снегом, словно смеялась над ним — несколько раз его ноги разъехались по скользкой почве, как у человека первый раз ставшего на коньки или лыжи, и он едва устоял на ногах — а сзади его настигал могучий черный зверь. Лес и медведь были заодно, против взрослого человека и еще совсем крохотного. Да и когда тайга была другом человеку?!
Иван потерял отсчет времени и чувство пространства. Он бежал, плутал среди деревьев преследуемый зверем, который хоть и держал некую дистанцию, но не отставал. Медведь снова стал загонять человека в одно, только ему ведомое место — он снова стал появляться то с одного боку, то с другого, один раз выскочил впереди Ивана, и последнему пришлось делать разворот под прямым углом и бежать опять таки туда, куда его гнал зверь. И не было времени опомниться, хоть что-то предпринять.
Кругом одни деревья. Ели, сосны, дубы, кусты с человеческий рост. От пятен снега на деревьях и на земле, окружающая картина была черно-бело-темно зеленой и в диссонанс — огненно красные гроздья рябины на покрытых снегом кустах.
Сквозь черную чащобу прорвался на маленькую поляну. Чуть притормозил. Оглянулся. Нет, позади него никого нет. Остановился, чтобы перевести дух. Сейчас бы хотя бы ружьем постращать зверя — иначе ведь до смерти загоняет, не выдержит мотор такой беготни и напряжения.
Пользуясь передышкой, он сбросил мешок, уложил на него осипшую от непрекращающегося плача, девочку, и, перекинув в руки ружье, демонстративно стал водить дулом из стороны в сторону. Если медведь появится, то пусть теперь на него посмотрит. Но кругом стояла мертвая тишина. Деревья словно застыли в своих позах и теперь равнодушно взирали на него.
На всякий случай, Иван сделал несколько решительных шагов по направлению к кустам, грозно выкрикивая ругательства и потрясая ружьем — пусть видит!
Иван никак не узнавал место, куда его принесло. Да и как узнаешь, тайга огромная, конца края ей нет — до самых льдов Арктики. И куда теперь идти?! Иван почти ничего не помнил за время своей пробежки, он мог лишь приблизительно вспомнить, в какой стороне находится речушка, да и то не был уверен.
Лес торжественно молчал. Иван только теперь вспомнил о девочке на мешке. Она подозрительно тихо вела себя. Иван кинулся к ней.
Девочка лежала тихо, но не спала и лишь спокойно, и как показалось Ивану, с грустью смотрела на бесконечное траурно-серое небо, нависшее над ними. И Иван забыл обо всем, глядя на ребенка. О погоне, о медведе, о женщине, умершей в одинокой лесной избушке. Девочка никак не отреагировала на низко склонившегося над ней Ивана и, поджав губки, словно обижаясь на Ивана за его долгое невнимание к ней, продолжала смотреть на небо, такое же серое, как и ее глаза. Иван настороженно потрогал пальцем ее лицо, красное от недавнего плача. Оно было холодным и влажным.
— Эх, кроха ты моя… — протянул Иван. Затем пощупал ее пеленки. Они были опять мокрыми. Поковырявшись в тряпье, Иван пустил на пеленки последний клок от платья той женщины. Манипуляции с пеленанием проводил под плащом, на ощупь, скоро, грубо. Все это время, его голова проворачивалась почти как у совы — по полному кругу. Медведь то был недалеко. Вот только затаился.
Глянул на девчонку. Та все неотрывно смотрела на небо. Для разнообразия Иван стал предлагать ей кашицу. Думал — выплюнет. Нет, губки задвигались и желток от яйца, предварительно прожеванный Иваном, потихоньку, по крохам, исчезал во рту ребенка, но ее глаза все также безучастно смотрели в небо.
Усталость давила как бетонная плита. Ноги, после переправы через речушку, были безнадежно мокрые, но приходилось терпеть. Холод, витавший в воздухе, добивал его. Голода он не чувствовал, от усталости почти упал на землю рядом с мешком с не спящим ребенком. Усталость от всего пережитого за последние дни была столь сильной, что ему впервые за эти дни, вдруг стало на все наплевать. Ни о чем не хотелось думать. Усталость, в теле, и в душе, прочно овладели им. Ноги стали как будто и не его — не слушали вовсе команды его мозга. Головная боль, как сварливая жена вновь стала пилить его. На все наплевать. Даже на свою жизнь. И ребенок тоже умрет — вон лицо то, какое синюшное, постоянно мокрая, ее еду и едой то не назовешь.
Страница 25 из 39
