Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
Добавить в моё избранное
149 мин, 13 сек 15869
То, что он в больнице, он понял по резкому запаху медицинской химии ударившей в нос, как только он очнулся. В голове стоял сплошной шум, невыносимый и тяжелый. Сквозь этот шум, пробивались, откуда-то издалека, гулкие и глухие удары, словно кто-то стучал в огромный барабан, с равномерными интервалами, не быстро, но и не медленно, как будто некий колдун отбивал ритуальную дробь — по нему… Жуткие удары, равномерные, равнодушные — как будто часы тикают… только медленней… Он попробовал открыть глаза, но не смог — больно…
Внезапно в его сознание прорвались людские голоса:
— Я ведь сделал все что мог… Сейчас он под морфием… Не будет боль чувствовать… Поймите Николай Петрович и вы поймите Мария Николаевна. Практически всю дробь я ему удалил, у него только в голове было несколько дробин, остались две — глубоко сидят, с моими инструментами не достать. Да и в городе, без нужды не рискнули бы в мозг лезть за этими дробинками… Все дробинки далеко не прошли, в черепной кости застряли… а вот эти две и пробили костную ткань… еще две дробины сидели в челюсти… одна в шее… но позвоночник не перебила… Еще одна в плече… Вот и все, слава богу, все другие дробинки прошли мимо цели…
— Гадство. Порох дрянной, что ли был?! Что ж это за дробь такая — как фонтан разлетается?!
— Я вас не понимаю Николай Петрович! Вы должны радоваться — зять то ваш жить будет! А что с нападавшим то?
— С кем?
— Да с Захаром Худоевым…
Пауза, недолгая… Потом пошла вялая, тихая речь тестя:
— Да что с ним сделается… В милиции он. Следователь его допрашивает…
— Кто бы мог подумать… а вроде мужик то спокойный был…
Снова молчание, на это раз — подольше.
— Да бог с ним… Ты лучше скажи, что теперь с этим… с зятем моим будет?
— Сложно сказать Николай Петрович… Если сразу не погиб после такого попадания в голову, то жить он еще может быть и поживет… В медицине это достаточно редкий случай, чтобы человек выжил после огнестрельного ранения в голову, да еще с инородным материалом в таком органе как мозг… Дробины сидят в его мозге, какие-то участки наверняка повредила, какие-то функции точно нарушены… Скорее всего, в памяти его будут пробелы, именно те участки, что отвечают за память и пострадали больше всего… но и то не все… так что вас узнает, конечно… А вообще, по моему глубокому убеждению, работоспособность и интеллект его не пострадают, работать как прежде он сможет. Ну на чемпиона мира по шахматам он теперь конечно не потянет, а вот по прежнему, заниматься своим делом, кто он у вас, рыбинспектор? Вот это он сможет…
Господи, да когда они наговорятся, почему не оставят его в покое — так хочется назад в ту темноту, там так спокойно, и нет этого пронизывающего барабанного стука…
— Ну, нам то чего ждать?
— Что угодно… со временем возможно дробина будет двигаться, и как на это будет реагировать его мозг предсказать трудно, но хорошего мало… хотя… шанс на то, что он будет жить нормальной жизнью — есть! В конце концов, рефлекторные функции не нарушены…
— Жаль…
— Что значит жаль…?! Он же вашу дочь и внучку защищал от этого бандита…
— Я и говорю, что жаль, что калекой останется…
— Ну, перестаньте же, наконец, Николай Петрович, может быть все обойдется! Я же говорю, шансы есть…
Да когда же они заткнутся. Сил нет. Почему так болит?! Пусть доктор вколет еще! Ведь колол же уже что-то! Что с ним сделали?! От кого он защищал свою жену и дочь?! От Захара? От себя? Мысли пробивались сквозь дробь барабана. А с мыслями приходили новые спазмы боли… Они были все сильнее и сильнее. Они заглушили разговор доктора и его тестя — он слышал теперь лишь какое-то неясное глухое бормотание, как будто разговаривали они в другой комнате, хотя по их дыханию, он чувствовал, что они стоят рядом с ним. Звуки становились все глуше и глуше, а боль возвращалась к нему с неотвратимостью рока. Все ощущения, одно за другим, слух, обоняние, все кроме боли, гасли в его разуме, пока не погасли все без остатка, и он погрузился во тьму…
… Он открыл глаза от резкого дуновения ветерка. Стояла глухая таежная ночь. Костры уже более чем наполовину прогорели и не давали в достатке ни тепла, ни света. Вся поляна была освещена каким-то сумеречным светом — островок гиблого, полумертвого света в сплошном океане тайги. Небо было черным, без единой звездочки. Холодный, пронизывающий ветер шел откуда-то с севера, и пригибал слабое, вяло пляшущее пламя костров к земле. От него же, тяжело и тихо вздыхали деревья вокруг…
Ребенок молчал у него на коленях. Иван, как во сне, развернул полы своего пиджака, в который была укатана девочка — и не понял сразу, то ли мертва, то ли жива… Равнодушно глядел на ее сморщенное, желтое в слабом пламени лицо с закрытыми глазами…
Но голова была занята другим — к нему пришло осознание всего того, что было спрятано глубоко в его разуме.
Внезапно в его сознание прорвались людские голоса:
— Я ведь сделал все что мог… Сейчас он под морфием… Не будет боль чувствовать… Поймите Николай Петрович и вы поймите Мария Николаевна. Практически всю дробь я ему удалил, у него только в голове было несколько дробин, остались две — глубоко сидят, с моими инструментами не достать. Да и в городе, без нужды не рискнули бы в мозг лезть за этими дробинками… Все дробинки далеко не прошли, в черепной кости застряли… а вот эти две и пробили костную ткань… еще две дробины сидели в челюсти… одна в шее… но позвоночник не перебила… Еще одна в плече… Вот и все, слава богу, все другие дробинки прошли мимо цели…
— Гадство. Порох дрянной, что ли был?! Что ж это за дробь такая — как фонтан разлетается?!
— Я вас не понимаю Николай Петрович! Вы должны радоваться — зять то ваш жить будет! А что с нападавшим то?
— С кем?
— Да с Захаром Худоевым…
Пауза, недолгая… Потом пошла вялая, тихая речь тестя:
— Да что с ним сделается… В милиции он. Следователь его допрашивает…
— Кто бы мог подумать… а вроде мужик то спокойный был…
Снова молчание, на это раз — подольше.
— Да бог с ним… Ты лучше скажи, что теперь с этим… с зятем моим будет?
— Сложно сказать Николай Петрович… Если сразу не погиб после такого попадания в голову, то жить он еще может быть и поживет… В медицине это достаточно редкий случай, чтобы человек выжил после огнестрельного ранения в голову, да еще с инородным материалом в таком органе как мозг… Дробины сидят в его мозге, какие-то участки наверняка повредила, какие-то функции точно нарушены… Скорее всего, в памяти его будут пробелы, именно те участки, что отвечают за память и пострадали больше всего… но и то не все… так что вас узнает, конечно… А вообще, по моему глубокому убеждению, работоспособность и интеллект его не пострадают, работать как прежде он сможет. Ну на чемпиона мира по шахматам он теперь конечно не потянет, а вот по прежнему, заниматься своим делом, кто он у вас, рыбинспектор? Вот это он сможет…
Господи, да когда они наговорятся, почему не оставят его в покое — так хочется назад в ту темноту, там так спокойно, и нет этого пронизывающего барабанного стука…
— Ну, нам то чего ждать?
— Что угодно… со временем возможно дробина будет двигаться, и как на это будет реагировать его мозг предсказать трудно, но хорошего мало… хотя… шанс на то, что он будет жить нормальной жизнью — есть! В конце концов, рефлекторные функции не нарушены…
— Жаль…
— Что значит жаль…?! Он же вашу дочь и внучку защищал от этого бандита…
— Я и говорю, что жаль, что калекой останется…
— Ну, перестаньте же, наконец, Николай Петрович, может быть все обойдется! Я же говорю, шансы есть…
Да когда же они заткнутся. Сил нет. Почему так болит?! Пусть доктор вколет еще! Ведь колол же уже что-то! Что с ним сделали?! От кого он защищал свою жену и дочь?! От Захара? От себя? Мысли пробивались сквозь дробь барабана. А с мыслями приходили новые спазмы боли… Они были все сильнее и сильнее. Они заглушили разговор доктора и его тестя — он слышал теперь лишь какое-то неясное глухое бормотание, как будто разговаривали они в другой комнате, хотя по их дыханию, он чувствовал, что они стоят рядом с ним. Звуки становились все глуше и глуше, а боль возвращалась к нему с неотвратимостью рока. Все ощущения, одно за другим, слух, обоняние, все кроме боли, гасли в его разуме, пока не погасли все без остатка, и он погрузился во тьму…
… Он открыл глаза от резкого дуновения ветерка. Стояла глухая таежная ночь. Костры уже более чем наполовину прогорели и не давали в достатке ни тепла, ни света. Вся поляна была освещена каким-то сумеречным светом — островок гиблого, полумертвого света в сплошном океане тайги. Небо было черным, без единой звездочки. Холодный, пронизывающий ветер шел откуда-то с севера, и пригибал слабое, вяло пляшущее пламя костров к земле. От него же, тяжело и тихо вздыхали деревья вокруг…
Ребенок молчал у него на коленях. Иван, как во сне, развернул полы своего пиджака, в который была укатана девочка — и не понял сразу, то ли мертва, то ли жива… Равнодушно глядел на ее сморщенное, желтое в слабом пламени лицо с закрытыми глазами…
Но голова была занята другим — к нему пришло осознание всего того, что было спрятано глубоко в его разуме.
Страница 32 из 39
