Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
Добавить в моё избранное
149 мин, 13 сек 15868
Не иначе как с ним… А голоса все громче и громче…
— … Захарушка родненький ну войди ты в мое положение, и в Танюшкино тоже… Ну возьмут меня за мразь эту… ну посадят… не пощадят ведь… помнишь как Митя Кабанов защищался от пьяного Степана, да стрельнул в него… посадили ведь… хоть и защищался он… Восемь лет ведь сидел, хотя не убил…
В ответ раздался знакомый мужской голос:
— Маша, ну пойми, да что же я то… ну как… я же не делал ничего… Ну объяснишь ты им… мол, такое натворил сукин сын… вот и стрельнула… поймут ведь, что не со зла ты это сделала…
Иван поморщился — чудно все это. Голос он с трудом, но узнал… Захаркин голос то… Давний бабник… О чем это его жена разговаривает, и почему с Захаркой… Это он Иван Сидоров ей законный муж, и дочери их Танюше — отец. Но тут раздался еще один голос, басом, громкий:
— Поймут Захар, поймут… но Машу все равно посадят… много конечно не дадут, лет так пять… не более. Но посадят обязательно… а знаешь, как женщине в неволе жить то, когда на воле родное дитя, да еще дочь малая, да еще опоганенная этим стервецом… нелюдем…
Иван узнал и этот голос — тесть его Николай Петрович… что он то хочет… кого это посадят… куда… сначала посадите его. Главу семейства… не может же он лежать на полу вечность… да доктора бы позвать… надо… неспроста голова у него болит!!! Неспроста!
— Захарушка, ты не меня, ты мою дочь пощади! Она ведь одна остается теперь… и матери нет… а ведь ей всего то одиннадцать лет… Ей то сейчас помощь нужна будет! После всего! От родного человека, подумай, что она пережила!!!… А кто поможет, если мать в тюрьме, наш суд он строгий, не посмотрит ни на что, ну на пару лет скостит, коль правду узнает, но ведь все равно посадит — как же в человека стреляла, тьфу в говнюка этого! А Танюшку я в детдом не сдам…
Снова вмешался тесть:
— Короче Захар, богом прошу, ты уж возьми на себя вину то за убиенного… Отсидишь, дочь мою бери и благословляю я тебя… Я бы сам Танюшку взял бы к себе, дедушка как никак, но больной я Захарушка, доктора говорят два — три месяца осталось жить… так что ты Захарушка принимай решение… быстрее, сейчас надо эту мразь везти в больницу… пусть его труп оформят по акту, как положено… да закапывают — видеть эту свинью не могу…
— Николай Петрович…
— А что Николай Петрович, дочь то у меня одна, и все никого больше нет, сын был да сгинул в городе. Одна дочь… и в тюрьме… меня и похоронить то некому будет… а пацанке то горе какое и отца — сукина сына нет и мать в тюрьме… и дед в могиле… Здесь в деревне заклюют ее наши — проходу давать не будут! Доведут ее до самоубийства, или по рукам пойдет без присмотра! А ты всего лет пять отсидишь… господи скажешь, что он напал на тебя — жизни лишить хотел… с ножом, мол, кидался. И мы подтвердим! Ведь верно Машка? Тогда не будут тебя строго судить — отсидишь на химии, да не все пять, а три года — ты ведь мужик работящий, честный. Ну и будешь те же самые дома строить еще где-нибудь. Это у них и называется химия …
Иван ничего не понимал — да что такое происходит в его доме… О чем это они… какая тюрьма… Какой акт?! Кто должен сидеть и где?! Боже как болит голова…
Иван хотел что-то сказать, но как только его челюсть пришла в движение, боль скрутила его судорогой по всему телу, в глазах стало светло, словно он на солнце посмотрел, а затем снова мрак… Его тело конвульсивно дернулось…
— Смотри, этот сучий сын то шевелится… не прибила то ты его Маша…
— Да нет! В голову же стреляла, башку хотела снести…
— Да разве такое говно дробью прошибешь? Его надо было волчьей картечью, тогда толк был бы…
— Да нет, смотрите, он дышит!!! И пульс есть…
Иван почувствовал их близкое присутствие, они рядом — рукой дотронуться можно, он это почувствовал по дуновению воздуха, обдавшем его лицо, когда они подсели у его изголовья, по их близкому дыханию, по голосам, что стали громче и резали его слух и рождали новые волны боли… Кто схватил его за руку у запястья — зачем, больно ведь, каждое движение это сумасшедшая боль!
— Да у него пульс есть то! Живой сволочь!
— Ну и что теперь то…
— Да что теперь! В больницу гниду! Если станет инвалидом — так ему и надо, зато не придется сидеть за него годами!
Их руки грубо и резко подхватили его и поволокли, и родилась боль, мощная, огромная как океанская волна в несколько этажей, вздымающаяся выше и выше, неотвратимая и грозная, нависающая как огромный валун над жалким насекомым и эта волна, всей своей массой обрушилась на Ивана. И Иван потерял сознание…
«Господи да когда же очнусь… Господи хватит… Все… Не надо больше этих мук… Господи верни меня на землю… Верни в тайгу… к зверям… Господи хватит. В тайгу… в лес»…
… Но очнулся он в больничной палате… От яркого слепящего света, пробивавшегося в его разум даже сквозь его веки…
— … Захарушка родненький ну войди ты в мое положение, и в Танюшкино тоже… Ну возьмут меня за мразь эту… ну посадят… не пощадят ведь… помнишь как Митя Кабанов защищался от пьяного Степана, да стрельнул в него… посадили ведь… хоть и защищался он… Восемь лет ведь сидел, хотя не убил…
В ответ раздался знакомый мужской голос:
— Маша, ну пойми, да что же я то… ну как… я же не делал ничего… Ну объяснишь ты им… мол, такое натворил сукин сын… вот и стрельнула… поймут ведь, что не со зла ты это сделала…
Иван поморщился — чудно все это. Голос он с трудом, но узнал… Захаркин голос то… Давний бабник… О чем это его жена разговаривает, и почему с Захаркой… Это он Иван Сидоров ей законный муж, и дочери их Танюше — отец. Но тут раздался еще один голос, басом, громкий:
— Поймут Захар, поймут… но Машу все равно посадят… много конечно не дадут, лет так пять… не более. Но посадят обязательно… а знаешь, как женщине в неволе жить то, когда на воле родное дитя, да еще дочь малая, да еще опоганенная этим стервецом… нелюдем…
Иван узнал и этот голос — тесть его Николай Петрович… что он то хочет… кого это посадят… куда… сначала посадите его. Главу семейства… не может же он лежать на полу вечность… да доктора бы позвать… надо… неспроста голова у него болит!!! Неспроста!
— Захарушка, ты не меня, ты мою дочь пощади! Она ведь одна остается теперь… и матери нет… а ведь ей всего то одиннадцать лет… Ей то сейчас помощь нужна будет! После всего! От родного человека, подумай, что она пережила!!!… А кто поможет, если мать в тюрьме, наш суд он строгий, не посмотрит ни на что, ну на пару лет скостит, коль правду узнает, но ведь все равно посадит — как же в человека стреляла, тьфу в говнюка этого! А Танюшку я в детдом не сдам…
Снова вмешался тесть:
— Короче Захар, богом прошу, ты уж возьми на себя вину то за убиенного… Отсидишь, дочь мою бери и благословляю я тебя… Я бы сам Танюшку взял бы к себе, дедушка как никак, но больной я Захарушка, доктора говорят два — три месяца осталось жить… так что ты Захарушка принимай решение… быстрее, сейчас надо эту мразь везти в больницу… пусть его труп оформят по акту, как положено… да закапывают — видеть эту свинью не могу…
— Николай Петрович…
— А что Николай Петрович, дочь то у меня одна, и все никого больше нет, сын был да сгинул в городе. Одна дочь… и в тюрьме… меня и похоронить то некому будет… а пацанке то горе какое и отца — сукина сына нет и мать в тюрьме… и дед в могиле… Здесь в деревне заклюют ее наши — проходу давать не будут! Доведут ее до самоубийства, или по рукам пойдет без присмотра! А ты всего лет пять отсидишь… господи скажешь, что он напал на тебя — жизни лишить хотел… с ножом, мол, кидался. И мы подтвердим! Ведь верно Машка? Тогда не будут тебя строго судить — отсидишь на химии, да не все пять, а три года — ты ведь мужик работящий, честный. Ну и будешь те же самые дома строить еще где-нибудь. Это у них и называется химия …
Иван ничего не понимал — да что такое происходит в его доме… О чем это они… какая тюрьма… Какой акт?! Кто должен сидеть и где?! Боже как болит голова…
Иван хотел что-то сказать, но как только его челюсть пришла в движение, боль скрутила его судорогой по всему телу, в глазах стало светло, словно он на солнце посмотрел, а затем снова мрак… Его тело конвульсивно дернулось…
— Смотри, этот сучий сын то шевелится… не прибила то ты его Маша…
— Да нет! В голову же стреляла, башку хотела снести…
— Да разве такое говно дробью прошибешь? Его надо было волчьей картечью, тогда толк был бы…
— Да нет, смотрите, он дышит!!! И пульс есть…
Иван почувствовал их близкое присутствие, они рядом — рукой дотронуться можно, он это почувствовал по дуновению воздуха, обдавшем его лицо, когда они подсели у его изголовья, по их близкому дыханию, по голосам, что стали громче и резали его слух и рождали новые волны боли… Кто схватил его за руку у запястья — зачем, больно ведь, каждое движение это сумасшедшая боль!
— Да у него пульс есть то! Живой сволочь!
— Ну и что теперь то…
— Да что теперь! В больницу гниду! Если станет инвалидом — так ему и надо, зато не придется сидеть за него годами!
Их руки грубо и резко подхватили его и поволокли, и родилась боль, мощная, огромная как океанская волна в несколько этажей, вздымающаяся выше и выше, неотвратимая и грозная, нависающая как огромный валун над жалким насекомым и эта волна, всей своей массой обрушилась на Ивана. И Иван потерял сознание…
«Господи да когда же очнусь… Господи хватит… Все… Не надо больше этих мук… Господи верни меня на землю… Верни в тайгу… к зверям… Господи хватит. В тайгу… в лес»…
… Но очнулся он в больничной палате… От яркого слепящего света, пробивавшегося в его разум даже сквозь его веки…
Страница 31 из 39
