«Что такое поэт? Несчастный человек с устами, созданными таким особенным образом, что крики и стоны, прорываясь через них, звучат для других как прекрасная музыка». Кьеркегор…
Добавить в моё избранное
129 мин, 7 сек 2834
Стояла такая тишина, что Эрд Айнес боялся двинуться и даже затаил дыхание — настолько хрупкой и ранимо неправдоподобной казалась представшая перед ним сцена.
В темноте загорался Глаз. Он по-прежнему висел на цепочке у одноглазой женщины, стоявшей в центре. Зеленые и красные прожилки медленно плясали, сплетаясь в черноту зрачка, отбрасывая призрачные, молниеподобные отсветы на все вокруг. С минуту Эрд Айнес не мог отвести взгляд от неподвижного лица одноглазой, настолько странно прекрасным показалось оно ему в мерцающих и движущихся переливах света.
Танец прожилок постепенно убыстрялся, отсветы извивались все прихотливее. Внезапно Эрд Айнес заметил, что взгляд Глаза направлен во вполне конкретную точку. Целью был сосед Эрда Айнеса, горожанин-коготь, который стоял на коленях, тоже завороженный невероятной сценой.
И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Горожанин разлепил губы и начал спокойным голосом произносить слова. Поначалу Эрд Айнес даже не понял, что это, потом слова стали складываться в стихи.
Да, то была поэма, но какая! Откуда это жалкое существо получило такую невероятную поэтическую силу? Ведь то, что сейчас раздавалось в воздухе, превосходило все, что только можно было себе помыслить — чистый осколок солнца, вырубленный из грубой и непослушной глыбы языка словно единым движением мысли, без помарок, стыков и ложных нот, будто просто вынырнувший наружу из самой чистой сущности слов. И не было смысла даже пытаться пересказать все это, обрисовать стиль, донести содержание — любая адаптация тут бледнела: это надо было либо слышать, либо не знать вовсе.
Так, ошеломленный красотой поэмы, Эрд Айнес поначалу даже не заметил самого жуткого — того, что каждое сказанное слово на глазах убивало горожанина.
Черты лица грубели и сглаживались, слипались пальцы рук, все тело оседало вниз, таяло, как будто плавилось в извергавшемся вместе со словами внутреннем огне. Вот оно уже осело совсем, в вязкой жиже подергивался жалкий, словно наспех вылепленный намек на лицо, — а губы продолжали говорить, и все сказанное по-прежнему ошеломляло своей силой.
А потом губы — теперь просто щель в бесформенной массе — промолвили последнее слово и закрылись навсегда. Теперь от бедного Орфея осталась лишь жалкая куча глины — такие Эрд Айнес встречал неоднократно во внутренностях домов Города. И каждая, похоже, была одновременно трупом и надгробным холмом для еще одного великого поэта.
Пляска отсветов уступила место холодным сумеркам, все стихло. Когда Эрд Айнес обернулся, Сестры и Глаз исчезли, словно их и не было.
Бедные Глиняные Орфеи, некому даже поплакать на ваших могилах. Некому даже услышать ваши песни, кроме ваших жестоких муз, которые просто собирают свою жатву.
— … И вот тогда я заплакал.
Любопытствующий поднял бровь. Они сидели у него дома, в мягких удобных креслах. Рядом уютно потрескивал камин. На небольшом ажурном столике дымились две чашки с кофе, обе уже отпиты.
Хозяин умел жить с комфортом. Десять комнат, которые он занимал на двух этажах дома, все были уставлены книгами на множестве языков, какими-то странными приборами и со вкусом подобранной старинной мебелью. Захламленность и слои пыли разной толщины свидетельствовали, что хозяин не отличается большой приверженностью к порядку, но все же время от времени прибирается.
Любопытствующий иронично взглянул на трясшегося в кресле и смертельно побледневшего Эрда Айнеса.
— Что тебя так потрясло?
— Потрясло? Все. Я не понимаю, я ничего не понимаю. Для того, чтобы писать стихи — да еще такие стихи! — надо, по крайней мере, научиться говорить, иметь опыт, погруженность в языковую среду… А эти — едят свою плесень, бродят по улицам да спят. Не верю я, что они все это сами сочинили! Может, горожане — это что-то вроде репродуктора… своего рода?
Любопытствующий кивнул.
— Да, так оно и есть. Видишь ли, лемы…
— Так они и есть лемы?
— Да.
— А почему так называются?
— Сокращение от «голема», — усмехнулся Любопытствующий. — Этим жалким созданиям вполне достаточно трех букв, пяти они не заслуживают.
— Богу тоже достаточно трех букв, чтобы называться богом! — с неожиданной запальчивостью парировал Эрд Айнес.
— Замечание принято. Тем не менее, все на Острове называют их «лемами».
Любопытствующий подлил себе кофе и продолжил:
— Этих лемов лепит из глины один безумный старик… Скульптор. Ты его, кажется, уже видел.
— Угу. Так что, прямо вылепил — и тот пошел гулять?
— Ну, во-первых, тут не совсем обычная глина. Во-вторых, оживление голема — это ритуал не хуже умерщвления, тоже не обходится без участия нашего замечательного Глаза…
— Хорошо, а откуда стихи-то берутся?
— Из глины.
— Как — из глины? Ничего не понимаю.
— Честно говоря, и сам я до конца не понимаю.
В темноте загорался Глаз. Он по-прежнему висел на цепочке у одноглазой женщины, стоявшей в центре. Зеленые и красные прожилки медленно плясали, сплетаясь в черноту зрачка, отбрасывая призрачные, молниеподобные отсветы на все вокруг. С минуту Эрд Айнес не мог отвести взгляд от неподвижного лица одноглазой, настолько странно прекрасным показалось оно ему в мерцающих и движущихся переливах света.
Танец прожилок постепенно убыстрялся, отсветы извивались все прихотливее. Внезапно Эрд Айнес заметил, что взгляд Глаза направлен во вполне конкретную точку. Целью был сосед Эрда Айнеса, горожанин-коготь, который стоял на коленях, тоже завороженный невероятной сценой.
И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Горожанин разлепил губы и начал спокойным голосом произносить слова. Поначалу Эрд Айнес даже не понял, что это, потом слова стали складываться в стихи.
Да, то была поэма, но какая! Откуда это жалкое существо получило такую невероятную поэтическую силу? Ведь то, что сейчас раздавалось в воздухе, превосходило все, что только можно было себе помыслить — чистый осколок солнца, вырубленный из грубой и непослушной глыбы языка словно единым движением мысли, без помарок, стыков и ложных нот, будто просто вынырнувший наружу из самой чистой сущности слов. И не было смысла даже пытаться пересказать все это, обрисовать стиль, донести содержание — любая адаптация тут бледнела: это надо было либо слышать, либо не знать вовсе.
Так, ошеломленный красотой поэмы, Эрд Айнес поначалу даже не заметил самого жуткого — того, что каждое сказанное слово на глазах убивало горожанина.
Черты лица грубели и сглаживались, слипались пальцы рук, все тело оседало вниз, таяло, как будто плавилось в извергавшемся вместе со словами внутреннем огне. Вот оно уже осело совсем, в вязкой жиже подергивался жалкий, словно наспех вылепленный намек на лицо, — а губы продолжали говорить, и все сказанное по-прежнему ошеломляло своей силой.
А потом губы — теперь просто щель в бесформенной массе — промолвили последнее слово и закрылись навсегда. Теперь от бедного Орфея осталась лишь жалкая куча глины — такие Эрд Айнес встречал неоднократно во внутренностях домов Города. И каждая, похоже, была одновременно трупом и надгробным холмом для еще одного великого поэта.
Пляска отсветов уступила место холодным сумеркам, все стихло. Когда Эрд Айнес обернулся, Сестры и Глаз исчезли, словно их и не было.
Бедные Глиняные Орфеи, некому даже поплакать на ваших могилах. Некому даже услышать ваши песни, кроме ваших жестоких муз, которые просто собирают свою жатву.
— … И вот тогда я заплакал.
Любопытствующий поднял бровь. Они сидели у него дома, в мягких удобных креслах. Рядом уютно потрескивал камин. На небольшом ажурном столике дымились две чашки с кофе, обе уже отпиты.
Хозяин умел жить с комфортом. Десять комнат, которые он занимал на двух этажах дома, все были уставлены книгами на множестве языков, какими-то странными приборами и со вкусом подобранной старинной мебелью. Захламленность и слои пыли разной толщины свидетельствовали, что хозяин не отличается большой приверженностью к порядку, но все же время от времени прибирается.
Любопытствующий иронично взглянул на трясшегося в кресле и смертельно побледневшего Эрда Айнеса.
— Что тебя так потрясло?
— Потрясло? Все. Я не понимаю, я ничего не понимаю. Для того, чтобы писать стихи — да еще такие стихи! — надо, по крайней мере, научиться говорить, иметь опыт, погруженность в языковую среду… А эти — едят свою плесень, бродят по улицам да спят. Не верю я, что они все это сами сочинили! Может, горожане — это что-то вроде репродуктора… своего рода?
Любопытствующий кивнул.
— Да, так оно и есть. Видишь ли, лемы…
— Так они и есть лемы?
— Да.
— А почему так называются?
— Сокращение от «голема», — усмехнулся Любопытствующий. — Этим жалким созданиям вполне достаточно трех букв, пяти они не заслуживают.
— Богу тоже достаточно трех букв, чтобы называться богом! — с неожиданной запальчивостью парировал Эрд Айнес.
— Замечание принято. Тем не менее, все на Острове называют их «лемами».
Любопытствующий подлил себе кофе и продолжил:
— Этих лемов лепит из глины один безумный старик… Скульптор. Ты его, кажется, уже видел.
— Угу. Так что, прямо вылепил — и тот пошел гулять?
— Ну, во-первых, тут не совсем обычная глина. Во-вторых, оживление голема — это ритуал не хуже умерщвления, тоже не обходится без участия нашего замечательного Глаза…
— Хорошо, а откуда стихи-то берутся?
— Из глины.
— Как — из глины? Ничего не понимаю.
— Честно говоря, и сам я до конца не понимаю.
Страница 16 из 37
