«Что такое поэт? Несчастный человек с устами, созданными таким особенным образом, что крики и стоны, прорываясь через них, звучат для других как прекрасная музыка». Кьеркегор…
Добавить в моё избранное
129 мин, 7 сек 2852
Он явно был смятен, раздосадован и напуган, а яркий свет факелов заставлял создание болезненно морщиться. Наконец, лем дрогнул, повернулся и зашагал прочь, нелепо покачивая руками при ходьбе.
Прочь от света и совершенства. Обратно, в холод и грязь породившего его, исковерканного злой волей мира.
Назад, в царство Дьявола.
Назад, в царство Дьявола.
Холодные камни снова обступают. Мокрые крошащиеся террасы цепляются за небо. Ветер бежит мимо зданий, пронизывая их насквозь и вырываясь сквозь никогда не знавшие рам отверстия окон.
Город — это болезнь. Он пускает свои тонкие сырые корни глубоко в сердце, чтобы не отпускать уже никогда, заставляя тебя ночами падать в трещины своих стен и просыпаться в холодном поту, ощущая на пальцах шершавое прикосновение изъеденных временем камней.
Когда-то он был прекрасен. Теперь? Что ж, теперь он прекрасен тоже, как может быть прекрасна смерть и забвение под серым, ровным матовым небом.
Как может быть прекрасно вечное скорбное ожидание со слезами сырости на окаменевшем в молчании лице.
Но теперь вечность кончалась, и неясная тревога застыла в воздухе. Туман медленно спускался с Облачного Холма, поглощая все новые сантиметры почвы. Все лемы куда-то попрятались, и улицы были необычно пустынны, от дома до дома переполнены молчанием и скорбью.
У пирса навзрыд плакал безумный слепец. Что-то страшное надвигалось, что-то, навсегда сломившее его прежде несгибаемую волю. Он плакал, а белая завеса тумана обволакивала его щуплую фигурку в погребальный саван из холодных капель, нашептывая ему слова последней молитвы. И он тоже пел, как поют лемы, пел прощальную погребальную песнь Городу:
— Горе вам, гордые стены, ибо никогда не воссиять вам как прежде. Красота ваша теперь пыль, и ветер поет свою песнь в пустых залах.
Горе тебе, о Город. Дождь вечно стучится в твои стены, но некому открыть двери, потому что все твои двери давно уже открыло время.
Горе тебе, о народ скорбных поэтов. Ваши песни бьются под каменными сводами, но никогда им не взлететь в небеса, потому что мокрая глина дала вам жизнь, и мертвые камни вскормили вас своим холодом. Ваше пламя плачет слезами дождя, и ваша единственная страсть — это страсть к смерти.
Горе вам, Сестры — вы думали, что правите временем, а это время правило вами.
Горе вам, держатели — ваша верность ведет вас к погибели, а ваше предательство — к погибели всемеро более страшной.
И горе тебе, о надменный бог. Ты мнил, что пишешь красками вечности, а вечность нарисовала черный крест на твоем затылке. Твои краски сделаны из крови людей, а все твои художества не стоят единого их стона. Ты лишь жалкий шут, вообразивший себя властителем, а цепи и грязь подземелья — единственный трон, которого ты достоин.
Так вой же, ветер, и стенайте, волны, и пусть в вашей песне навеки запечатлеются мои последние слова:
Да будут прокляты те, кто создал нас такими.
Те, кто создал его таким, стояли позади него. Семь неподвижных силуэтов, с жадностью вбирающих слова проклятия. Они добились своего, и теперь вместе с яростью из тела старика уходила жизнь.
Скоро все было кончено, и шесть силуэтов исчезли, даже не взглянув на еще не остывший труп. Старшая Сестра осталась, и грустный взгляд ее единственного глаза был устремлен куда-то вдаль, за исчезающие в тумане крыши домов.
— Значит, даже проклиная вас — мы все равно поем вашу песню?
Старшая Сестра резко перевела взгляд на Эрда Айнеса.
— А, это ты.
Эрд Айнес сухо улыбнулся:
— Благодарю за любезное приветствие. Конечно, мне не следовало бы работать добровольным осведомителем, когда со мной так обращаются, но я все равно скажу — просто хочется посмотреть на ваше выражение лица.
— Что ты хочешь сказать?
Странно — ее голос не изменился, ни малейшей нотки заинтересованности. Но вопрос все-таки она задала. Значит, не так уж уверена в себе, как хочет казаться.
— Я хочу сказать, что ваш Строитель — предатель.
Никакой реакции. Туман над крышами Города, похоже, интересовал Старшую Сестру больше, чем все сказанное. Так и не получив ответа и чувствуя себя побежденным, Эрд Айнес продолжил:
— Строитель служит одному Высшему Существу, с которым вы, кажется, и сами неплохо знакомы. У нас в просторечии его называют «Дьявол». И любой рыбак в округе знает, что лучше с ним не водиться.
Опять никакой реакции. Но зачем-то она его слушает, а не растворяется в воздухе, как другие. Отчаяние заставляло Эрда Айнеса почти кричать:
— Вы что, не видите, что происходит? Скульптор по указке Дьявола уже извратил весь Город. Даже лемы — скорее его творения, чем ваши. И конечно, Он воскресит старого бога. Но не того, который был. Он изменит его сущность, как до этого переделал Город.
Прочь от света и совершенства. Обратно, в холод и грязь породившего его, исковерканного злой волей мира.
Назад, в царство Дьявола.
Назад, в царство Дьявола.
Холодные камни снова обступают. Мокрые крошащиеся террасы цепляются за небо. Ветер бежит мимо зданий, пронизывая их насквозь и вырываясь сквозь никогда не знавшие рам отверстия окон.
Город — это болезнь. Он пускает свои тонкие сырые корни глубоко в сердце, чтобы не отпускать уже никогда, заставляя тебя ночами падать в трещины своих стен и просыпаться в холодном поту, ощущая на пальцах шершавое прикосновение изъеденных временем камней.
Когда-то он был прекрасен. Теперь? Что ж, теперь он прекрасен тоже, как может быть прекрасна смерть и забвение под серым, ровным матовым небом.
Как может быть прекрасно вечное скорбное ожидание со слезами сырости на окаменевшем в молчании лице.
Но теперь вечность кончалась, и неясная тревога застыла в воздухе. Туман медленно спускался с Облачного Холма, поглощая все новые сантиметры почвы. Все лемы куда-то попрятались, и улицы были необычно пустынны, от дома до дома переполнены молчанием и скорбью.
У пирса навзрыд плакал безумный слепец. Что-то страшное надвигалось, что-то, навсегда сломившее его прежде несгибаемую волю. Он плакал, а белая завеса тумана обволакивала его щуплую фигурку в погребальный саван из холодных капель, нашептывая ему слова последней молитвы. И он тоже пел, как поют лемы, пел прощальную погребальную песнь Городу:
— Горе вам, гордые стены, ибо никогда не воссиять вам как прежде. Красота ваша теперь пыль, и ветер поет свою песнь в пустых залах.
Горе тебе, о Город. Дождь вечно стучится в твои стены, но некому открыть двери, потому что все твои двери давно уже открыло время.
Горе тебе, о народ скорбных поэтов. Ваши песни бьются под каменными сводами, но никогда им не взлететь в небеса, потому что мокрая глина дала вам жизнь, и мертвые камни вскормили вас своим холодом. Ваше пламя плачет слезами дождя, и ваша единственная страсть — это страсть к смерти.
Горе вам, Сестры — вы думали, что правите временем, а это время правило вами.
Горе вам, держатели — ваша верность ведет вас к погибели, а ваше предательство — к погибели всемеро более страшной.
И горе тебе, о надменный бог. Ты мнил, что пишешь красками вечности, а вечность нарисовала черный крест на твоем затылке. Твои краски сделаны из крови людей, а все твои художества не стоят единого их стона. Ты лишь жалкий шут, вообразивший себя властителем, а цепи и грязь подземелья — единственный трон, которого ты достоин.
Так вой же, ветер, и стенайте, волны, и пусть в вашей песне навеки запечатлеются мои последние слова:
Да будут прокляты те, кто создал нас такими.
Те, кто создал его таким, стояли позади него. Семь неподвижных силуэтов, с жадностью вбирающих слова проклятия. Они добились своего, и теперь вместе с яростью из тела старика уходила жизнь.
Скоро все было кончено, и шесть силуэтов исчезли, даже не взглянув на еще не остывший труп. Старшая Сестра осталась, и грустный взгляд ее единственного глаза был устремлен куда-то вдаль, за исчезающие в тумане крыши домов.
— Значит, даже проклиная вас — мы все равно поем вашу песню?
Старшая Сестра резко перевела взгляд на Эрда Айнеса.
— А, это ты.
Эрд Айнес сухо улыбнулся:
— Благодарю за любезное приветствие. Конечно, мне не следовало бы работать добровольным осведомителем, когда со мной так обращаются, но я все равно скажу — просто хочется посмотреть на ваше выражение лица.
— Что ты хочешь сказать?
Странно — ее голос не изменился, ни малейшей нотки заинтересованности. Но вопрос все-таки она задала. Значит, не так уж уверена в себе, как хочет казаться.
— Я хочу сказать, что ваш Строитель — предатель.
Никакой реакции. Туман над крышами Города, похоже, интересовал Старшую Сестру больше, чем все сказанное. Так и не получив ответа и чувствуя себя побежденным, Эрд Айнес продолжил:
— Строитель служит одному Высшему Существу, с которым вы, кажется, и сами неплохо знакомы. У нас в просторечии его называют «Дьявол». И любой рыбак в округе знает, что лучше с ним не водиться.
Опять никакой реакции. Но зачем-то она его слушает, а не растворяется в воздухе, как другие. Отчаяние заставляло Эрда Айнеса почти кричать:
— Вы что, не видите, что происходит? Скульптор по указке Дьявола уже извратил весь Город. Даже лемы — скорее его творения, чем ваши. И конечно, Он воскресит старого бога. Но не того, который был. Он изменит его сущность, как до этого переделал Город.
Страница 33 из 37
