Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
Добавить в моё избранное
125 мин, 52 сек 9682
— Вот! Он опять про закон! — вскричал Данилов. — Ему про понятия — он про закон!
— На страже законов природы — здравый смысл, — сказал Павел и сам порадовался тому, как веско у него получилось.
— Если эти законы вступают в противоречия с понятиями, то никакой здравый смысл на страже не устоит, — возразил Данилов. — Например, справедливость не входит в перечень законов природы. Закон сохранения справедливости — про такое никто и не слыхал. Но тем не менее справедливость в понятиях существует, и в ближайшее время мы впрямую займемся ей. И здравый смысл нам в этом будет только мешать. Так что я отменяю стражу. Расформировываю комендантский взвод.
— Так чем вы обидели их? — спросил Сережечка.
— Да вы ж сами слышали. — Павел был рад отвлечься от непонятной темы. — Вы ведь в насосной прятались.
— Мы?! — искренне удивился артист.
Данилов же закурил. Попыхивал сигаретой он неумело, как начинающий — или отсутствие носа мешало ему затянуться всерьез — он дважды разражался кашлем, пока Павел вкратце пересказывал предыдущий инцидент с арматурщиками.
— Опасная у вас, кочегаров, работа, — сказал он, все это выслушав. — Никогда не знаешь, когда помрешь. И сколько еще угольку, сколько жизненных ощущений отпущено. Настигнет из-за угла — нежданно, некаянно. Были в прошлом году жертвы среди кочегаров. Да и в этом сезоне уже две. Пропадает национальная гордость ни за что ни про что.
— Да вот на этой самой котельной хотя бы, — подхватил тему Сережечка. — Обварился дневальный горячим паром средь бела дня.
— Кто? — удивился Павел, ибо об этом случае впервые слышал от них.
— Да этот самый… Елизарый… — сказал Сережечка. — Вместо которого вы.
— Елизаров? Это Петька-то?
— Вот-вот. Безвременно и безмерно мертв. Знали его?
— Знал… Нет, не знал… Вернее знал, но не знал, что он здесь… Что тем более мертв… не знал.
— Что нашло на него — почти никто толком не знает, — сказал Сережечка. — Трудовой энтузиазм неожиданно накатил. Как принялся уголь метать, только лопата мелькала. То ли решил согреться, то ли сгореть. Трудодни этого трутня в прочие будни прилежанием не отличались, а тут так раскочегарил ковчег, что чуть котлы не расплавил. И что характерно — не было дыма из труб. Словно работала кочегарка на бездымном порохе.
— Видно, нечто вроде зазренья совести было в нем, — вставил Данилов.
— Разогрел котлы до такой степени, что вода обратилась в пар. А насосы, они ведь не пар, а воду качают. Ну и пару — по закону природы — места надо более, чем воде. Он и давай хлестать из-под сальников и прокладок. Да еще как хлестало-то. Сварился, как пельмень на пару твой предшественник. Однако, прежде чем свариться, успел начертать углем на полу — с присущей ему орфографией: «Неубоюся славных дел». Кочегарка же сутки перебивалась на резервном котле. А резервный — он не резиновый. Только-только хватило тепла, чтоб не заморозить систему, пока эти неуклюжие труженики из ремонтной бригады основные два ремонтировали. В общем — авария и аврал.
— Я про это не слышал, — повторил растерянно Павел.
— Но про Юрку-то слышали… — сказал Сережечка. — Скончался в начале сезона… От разрыва то ли сердца, то ли селезенки.
— От разрыва ментальной связи между воображаемым и действительным, — сказал Данилов. — Демисезонные перепады настроения, то, сё…
— Вовка в прошлом году, — продолжал Сережечка, — своевольно уволился, можно сказать.
— Или уволили, — вставил Данилов.
— Проткнул себя черенком лопаты. В прошлом году, — повторил Сережечка.
— И Юрка, и Вовка, и Елизарый, пострадавшие от наваждения…
— Елизаров, — машинально поправил Павел.
— Все они, поименно помянутые, — продолжал Сережечка, — оставив сиротами свои семьи сомнительного благосостояния, пребывают ныне в мире ином.
— Милиционера еще не забудь, — напомнил Данилов. — Этот, как его…
— Участковый.
— А при чем тут милиционер? — спросил Павел. — Каким боком приписан к котельной?
— Все покойные одним делом повязаны, — сказал Сережечка. — Ему тоже перед смертью голая баба грезилась. Такая вся из себя… Белая бестия. Не женщина, а голая провокация.
— Она ж не просила ее насиловать, — сказал Данилов.
Павел замер. Сердце остановилось, к ребрам прильнув. Мурашки, крупные, словно муромцы, пробежали по его хребту. Возникнув где-то внизу, на заднице, от кобчика быстро поднялись к ключицам, по шее взобрались на голову, шевельнули волосы. На голове была шапка.
Он встал. Вернее, ему казалось, что встал, а на самом деле вскочил и даже подпрыгнул.
— Эта серия несуразностей участковым пока и закончилась. Что-то смутило вас? — спросил Сережечка.
— С чего бы? — пробормотал Павел.
— Сужу по ужасу на вашем лице.
Выпуклые глаза Данилова смотрели насмешливо.
— На страже законов природы — здравый смысл, — сказал Павел и сам порадовался тому, как веско у него получилось.
— Если эти законы вступают в противоречия с понятиями, то никакой здравый смысл на страже не устоит, — возразил Данилов. — Например, справедливость не входит в перечень законов природы. Закон сохранения справедливости — про такое никто и не слыхал. Но тем не менее справедливость в понятиях существует, и в ближайшее время мы впрямую займемся ей. И здравый смысл нам в этом будет только мешать. Так что я отменяю стражу. Расформировываю комендантский взвод.
— Так чем вы обидели их? — спросил Сережечка.
— Да вы ж сами слышали. — Павел был рад отвлечься от непонятной темы. — Вы ведь в насосной прятались.
— Мы?! — искренне удивился артист.
Данилов же закурил. Попыхивал сигаретой он неумело, как начинающий — или отсутствие носа мешало ему затянуться всерьез — он дважды разражался кашлем, пока Павел вкратце пересказывал предыдущий инцидент с арматурщиками.
— Опасная у вас, кочегаров, работа, — сказал он, все это выслушав. — Никогда не знаешь, когда помрешь. И сколько еще угольку, сколько жизненных ощущений отпущено. Настигнет из-за угла — нежданно, некаянно. Были в прошлом году жертвы среди кочегаров. Да и в этом сезоне уже две. Пропадает национальная гордость ни за что ни про что.
— Да вот на этой самой котельной хотя бы, — подхватил тему Сережечка. — Обварился дневальный горячим паром средь бела дня.
— Кто? — удивился Павел, ибо об этом случае впервые слышал от них.
— Да этот самый… Елизарый… — сказал Сережечка. — Вместо которого вы.
— Елизаров? Это Петька-то?
— Вот-вот. Безвременно и безмерно мертв. Знали его?
— Знал… Нет, не знал… Вернее знал, но не знал, что он здесь… Что тем более мертв… не знал.
— Что нашло на него — почти никто толком не знает, — сказал Сережечка. — Трудовой энтузиазм неожиданно накатил. Как принялся уголь метать, только лопата мелькала. То ли решил согреться, то ли сгореть. Трудодни этого трутня в прочие будни прилежанием не отличались, а тут так раскочегарил ковчег, что чуть котлы не расплавил. И что характерно — не было дыма из труб. Словно работала кочегарка на бездымном порохе.
— Видно, нечто вроде зазренья совести было в нем, — вставил Данилов.
— Разогрел котлы до такой степени, что вода обратилась в пар. А насосы, они ведь не пар, а воду качают. Ну и пару — по закону природы — места надо более, чем воде. Он и давай хлестать из-под сальников и прокладок. Да еще как хлестало-то. Сварился, как пельмень на пару твой предшественник. Однако, прежде чем свариться, успел начертать углем на полу — с присущей ему орфографией: «Неубоюся славных дел». Кочегарка же сутки перебивалась на резервном котле. А резервный — он не резиновый. Только-только хватило тепла, чтоб не заморозить систему, пока эти неуклюжие труженики из ремонтной бригады основные два ремонтировали. В общем — авария и аврал.
— Я про это не слышал, — повторил растерянно Павел.
— Но про Юрку-то слышали… — сказал Сережечка. — Скончался в начале сезона… От разрыва то ли сердца, то ли селезенки.
— От разрыва ментальной связи между воображаемым и действительным, — сказал Данилов. — Демисезонные перепады настроения, то, сё…
— Вовка в прошлом году, — продолжал Сережечка, — своевольно уволился, можно сказать.
— Или уволили, — вставил Данилов.
— Проткнул себя черенком лопаты. В прошлом году, — повторил Сережечка.
— И Юрка, и Вовка, и Елизарый, пострадавшие от наваждения…
— Елизаров, — машинально поправил Павел.
— Все они, поименно помянутые, — продолжал Сережечка, — оставив сиротами свои семьи сомнительного благосостояния, пребывают ныне в мире ином.
— Милиционера еще не забудь, — напомнил Данилов. — Этот, как его…
— Участковый.
— А при чем тут милиционер? — спросил Павел. — Каким боком приписан к котельной?
— Все покойные одним делом повязаны, — сказал Сережечка. — Ему тоже перед смертью голая баба грезилась. Такая вся из себя… Белая бестия. Не женщина, а голая провокация.
— Она ж не просила ее насиловать, — сказал Данилов.
Павел замер. Сердце остановилось, к ребрам прильнув. Мурашки, крупные, словно муромцы, пробежали по его хребту. Возникнув где-то внизу, на заднице, от кобчика быстро поднялись к ключицам, по шее взобрались на голову, шевельнули волосы. На голове была шапка.
Он встал. Вернее, ему казалось, что встал, а на самом деле вскочил и даже подпрыгнул.
— Эта серия несуразностей участковым пока и закончилась. Что-то смутило вас? — спросил Сережечка.
— С чего бы? — пробормотал Павел.
— Сужу по ужасу на вашем лице.
Выпуклые глаза Данилова смотрели насмешливо.
Страница 15 из 36
