Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
Добавить в моё избранное
125 мин, 52 сек 9684
— Хотя любой девушке в ее возрасте ясно: береги честь спереди.
— Ей бы, конечно, удвоить девичью бдительность, а она — наложив на лицо глянец, накрасившись для красы, в глазах — соблазн…
— Да жениха выискивала, — перебил артиста с досадой Данилов. — Им ведь вынь и положь положительного мужика. А положительные у нас где? В кочегарках сосредоточены.
— Известно, женщины. Им бы всего побольше и почаще.
— Вот они и вынюхивают там женихов, присматриваясь к привлекательным. Отдыхая от бездуховности.
— Конечно, встреть она этих негодяев в другой обстановке, то разобралась бы, кто есть кто.
— Но в другой обстановке эти негодяи не водятся.
— Елизарый ей наиболее симпатичен был… Красиво ухаживал, убаюкивал байками. Она и раньше отдавалась ему — доверчиво и простодушно. Ты хочешь что-то сказать, брат?
— Я плакать хочу.
— Елизарый же был склонен к насилию. Я вам цитировал про фашизм.
— Подоспела она как раз к тому времени, когда кавалеры выпивают и выбирают дам.
— Ну и выпила с ними для храбрости.
— Юрка, тот первый к ней воспылал. Пытался обманом ее обнять. Давал знать о своей страсти специальными сексуальными символами.
— Она же сделала вид, что не понимает его. И только смотрит большими-большими глазами.
— Эти любители чужого и запретного настырны весьма.
— А когда Елизарый провожал ее в душевую кабинку, чтобы самому там остаться с ней, Юрка и к нему обращался с жестами: мол, помочь?
— А Елизарый за ее спиной ответным жестом ему: мол, все в порядке, не рыпайся. Женщина, мол, некрупная, справлюсь сам.
— И пока Вовка, Елизарову службу неся, подкидывал в топку и ворочал в ней кочергой…
— Кочерга есть искусственный символ похоти, изогнутый на конце. В пекле шуруют ей.
— … за стеной в зуде телесном разворачивался внеслужебный сюжет. В тесной душевой кабинке, словно дешевая тайская девушка …
— Нет, в раздевалке лавка была.
— Вступала она с ним в плотские игры, отдавалась его лобзаньям, а Елизарый своей распаленной плотью попирал ее плоть.
— Как же звали ее?
— Аллочка. И не успел, выходя, Елизарый закрыть за собой дверь, как в тесную душевую кабинку…
— Говорю: там была скамейка…
— Как к ней на эту скамейку Юрка проник.
— Юрки — они юркие…
— И уж что только с ней сей изощренный деятель не вытворял, куда только уд свой не закидывал, доходя до последней степени озорства.
— Пока Вовка…
— Вовка не был насильником в глубине души, и стал добиваться от нее внутреннего согласия, а не так просто — мол, на и всё. Ну и добиваясь, конечно, избил.
— Вовки — они ловкие…
— Поимели ее эти поимщики и выгнали вон.
— Милую, голую — на мороз.
— Хоть и просила их: пожалейте, пожалуйста.
— В дверь стуча, крича не по-девичьи.
— А потом исчезла она.
— Исчезла? — Павел слушал внимательно, в то же время пытаясь дрожь в колене унять.
— Не вполне, тело нашли. Но души в этом теле не было. Совсем отошла душа. И открылся ее слезами Сезам.
— В этой кочегарке дело было? — вновь спросил Павел.
— В этой, в этой… — сказал Сережечка.
— Ты и в прошлом году так говорил, — упрекнул Данилов. — Хотя та кочегарка совсем другая была.
— Ну, ошибся разок.
— Я же их всех, кроме участкового, лично знал, — волновался Павел. — Выпивали… Вместе работали.
— Да ты садись, — сказал Данилов. — Стоит, как восклицательный знак в конце предложения. Есть еще времечко до конца.
— Он еще с вопросительным не знаком, — сказал Сережечка.
— Да. Мы тебе еще предложения не делали, а ты уже вскочил. Да и не трясись ты так. Мы из бюро расследований. По расстрелам у нас другое бюро.
Колено вдруг перестало трястись, вместо этого Павел почувствовал в ногах слабость. Он сел.
— Так вы это… Вы эти… — бормотал он.
— Мы этот случай расследовали. Причем Юрка отрицал не только вину, но и дееспособность. Мол, мой только пиджак был под ней.
— Пиджак же был не его, — сказал Сережечка, изображая конфиденциальность. — Скажу вам больше: мы выяснили, чей это был пиджак.
— Так вы следователи? А то осветитель, артист, — почему-то обрадовался Павел, хотя милиции никогда особо рад не бывал. Но оказалось, что они не из милиции.
— Точно. Следователи. ФБР. Фигуральное бюро расследований. — Данилов вынул и помахал перед безносым лицом визитной карточкой — той самой, с черепом, которую у Сережечки взял. — И эту темную тему мы проясним. Был ведь еще и четвертый фигурант.
— И адвокаты, и прокуроры. Полномочные представители в мире ином, — сказал Сережечка. — Мы и вам выражали свое недовольство. Но видимо наше недовольство до вас не дошло.
— Ей бы, конечно, удвоить девичью бдительность, а она — наложив на лицо глянец, накрасившись для красы, в глазах — соблазн…
— Да жениха выискивала, — перебил артиста с досадой Данилов. — Им ведь вынь и положь положительного мужика. А положительные у нас где? В кочегарках сосредоточены.
— Известно, женщины. Им бы всего побольше и почаще.
— Вот они и вынюхивают там женихов, присматриваясь к привлекательным. Отдыхая от бездуховности.
— Конечно, встреть она этих негодяев в другой обстановке, то разобралась бы, кто есть кто.
— Но в другой обстановке эти негодяи не водятся.
— Елизарый ей наиболее симпатичен был… Красиво ухаживал, убаюкивал байками. Она и раньше отдавалась ему — доверчиво и простодушно. Ты хочешь что-то сказать, брат?
— Я плакать хочу.
— Елизарый же был склонен к насилию. Я вам цитировал про фашизм.
— Подоспела она как раз к тому времени, когда кавалеры выпивают и выбирают дам.
— Ну и выпила с ними для храбрости.
— Юрка, тот первый к ней воспылал. Пытался обманом ее обнять. Давал знать о своей страсти специальными сексуальными символами.
— Она же сделала вид, что не понимает его. И только смотрит большими-большими глазами.
— Эти любители чужого и запретного настырны весьма.
— А когда Елизарый провожал ее в душевую кабинку, чтобы самому там остаться с ней, Юрка и к нему обращался с жестами: мол, помочь?
— А Елизарый за ее спиной ответным жестом ему: мол, все в порядке, не рыпайся. Женщина, мол, некрупная, справлюсь сам.
— И пока Вовка, Елизарову службу неся, подкидывал в топку и ворочал в ней кочергой…
— Кочерга есть искусственный символ похоти, изогнутый на конце. В пекле шуруют ей.
— … за стеной в зуде телесном разворачивался внеслужебный сюжет. В тесной душевой кабинке, словно дешевая тайская девушка …
— Нет, в раздевалке лавка была.
— Вступала она с ним в плотские игры, отдавалась его лобзаньям, а Елизарый своей распаленной плотью попирал ее плоть.
— Как же звали ее?
— Аллочка. И не успел, выходя, Елизарый закрыть за собой дверь, как в тесную душевую кабинку…
— Говорю: там была скамейка…
— Как к ней на эту скамейку Юрка проник.
— Юрки — они юркие…
— И уж что только с ней сей изощренный деятель не вытворял, куда только уд свой не закидывал, доходя до последней степени озорства.
— Пока Вовка…
— Вовка не был насильником в глубине души, и стал добиваться от нее внутреннего согласия, а не так просто — мол, на и всё. Ну и добиваясь, конечно, избил.
— Вовки — они ловкие…
— Поимели ее эти поимщики и выгнали вон.
— Милую, голую — на мороз.
— Хоть и просила их: пожалейте, пожалуйста.
— В дверь стуча, крича не по-девичьи.
— А потом исчезла она.
— Исчезла? — Павел слушал внимательно, в то же время пытаясь дрожь в колене унять.
— Не вполне, тело нашли. Но души в этом теле не было. Совсем отошла душа. И открылся ее слезами Сезам.
— В этой кочегарке дело было? — вновь спросил Павел.
— В этой, в этой… — сказал Сережечка.
— Ты и в прошлом году так говорил, — упрекнул Данилов. — Хотя та кочегарка совсем другая была.
— Ну, ошибся разок.
— Я же их всех, кроме участкового, лично знал, — волновался Павел. — Выпивали… Вместе работали.
— Да ты садись, — сказал Данилов. — Стоит, как восклицательный знак в конце предложения. Есть еще времечко до конца.
— Он еще с вопросительным не знаком, — сказал Сережечка.
— Да. Мы тебе еще предложения не делали, а ты уже вскочил. Да и не трясись ты так. Мы из бюро расследований. По расстрелам у нас другое бюро.
Колено вдруг перестало трястись, вместо этого Павел почувствовал в ногах слабость. Он сел.
— Так вы это… Вы эти… — бормотал он.
— Мы этот случай расследовали. Причем Юрка отрицал не только вину, но и дееспособность. Мол, мой только пиджак был под ней.
— Пиджак же был не его, — сказал Сережечка, изображая конфиденциальность. — Скажу вам больше: мы выяснили, чей это был пиджак.
— Так вы следователи? А то осветитель, артист, — почему-то обрадовался Павел, хотя милиции никогда особо рад не бывал. Но оказалось, что они не из милиции.
— Точно. Следователи. ФБР. Фигуральное бюро расследований. — Данилов вынул и помахал перед безносым лицом визитной карточкой — той самой, с черепом, которую у Сережечки взял. — И эту темную тему мы проясним. Был ведь еще и четвертый фигурант.
— И адвокаты, и прокуроры. Полномочные представители в мире ином, — сказал Сережечка. — Мы и вам выражали свое недовольство. Но видимо наше недовольство до вас не дошло.
Страница 17 из 36
