Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
Добавить в моё избранное
125 мин, 52 сек 9686
— Шнеллер! — едва успев проглотить, заорал он на каком-то диком немецком. — Арбайт унд … унд орднунг. Унд бауэрн махт!
— Ихь заге… — обратился к кочегару Данилов. — Ты бы действительно того… На лопату б налег. А то спалит к собачьим чертям этот приют праздности.
— Хенды хох! — продолжал выпивать и выкрикивать его приятель Сережечка.
— Яволь, — буркнул себе под нос Борисов на том же наречии, хотя языков не ел и не знал, мимоходом удивившись тому, как просто бывает порой найти общий язык. Он начинал побаиваться пришельцев и незаметно для самого себя перед ними слегка лебезить.
Взяв лопату, он принялся кидать уголь.
— Да проворней там! — подстегнул Данилов. — Надо душу вкладывать, а не вкалывать без души. Выкладываться надо, брат.
Странно, почему ни мастер, ни сменщик, ни напарник — которого носит черт неизвестно где, и наверно, он уже не придет — почему никто из них ни словом не помянул Елизарова. Обошли вниманием такое событие. На обвязке второго котла еще были видны следы недавних ремонтных работ. Мелкие поломки — явление заурядное. То труба потечет, то обмуровка даст трещину, то задвижку заклинит или вентиль сорвет. Но все это, как правило, обходится без травм и без жертв. Но Елизаров! Умолчали умышленно? Не хотели пугать? Или настолько незначительной была в их глазах гибель машиниста котельной, что не стоила и упоминания? Словно все сговорились тут же забыть о ней.
— Сережечка!
— Аюшки!
— А не закусить ли нам древнегреческим?
— Да пошел ты!
— Да пожалуйста!
И про бабу этим артистам известно. Оказывается, она не только ко мне… Хорошо: Вовка, Юрка и Елизаров могли кому-нибудь поведать о ней незадолго до того, как их участь постигла. Но он-то, Борисов Павел Игнатьевич, никому про это не говорил. Не успел. Не посмел даже, опасаясь что примут за незалеченное последствие «белочки». Елизаров… Нет, невозможно при всем усилии с его стороны превратить воду в пар на этих котлах.
— Сережечка!
— Чегошеньки?
— Изобрази третий акт, явление первое!
— Тута вас додж дожидается!
— Виртуоз! До смерти забил бы аплодисментами!
Следователи. Адвокатура. Легкомысленные чересчур. Как бы их отсюда учтиво выпроводить?
— Сережечка!
— Ась?
— А что ты думаешь о телевидении?
— Бред. Я бы, ей богу, в жаб превратил всех телезрителей. В зеленых, с глазами-линзами. Или высечь велел бы этих потребителей электричества. И может, велю.
— Бред бывает систематический и бессистемный. Так телевидение — систематический или бессистемный бред?
— Это смотря по тому, что принять за субъект. Вернее, кого. Если субъект по ту сторону — то систематический. А если по эту — то бессистемный, — сказал Сережечка, пытаясь запустить неработающий ламповый телевизор. — Это как явление той бабы нашим покойным клиентам. Является она им систематически. А воспринимается вроде как бессистемно. Сегодня есть, а завтра ее нет и не будет. А будет кто-нибудь другой вместо нее. Мы, например.
Задней панели на этом телевизоре не было, и Павел был уверен, что когда заглядывал туда, то не хватало и кое-каких ламп. Тем не менее, экран вспыхнул, и по прошествии необходимого для прогрева времени, выдал кое-какое изображение. Звука пока что не было, а действие представляло собой фрагмент какого-то фильма, мистического, по всей видимости, ибо что-то клыкастое возникло на весь экран, выставив впереди себя когтистые пальцы — так сквозь стекло смотрят — словно пыталось заглянуть в бытовку через экран. Иллюзия была полная, и Павел невольно поежился, словно этот некто его искал, а не найдя, от экрана отпрянул.
Сережечка захлопал в ладоши, радуясь на собственное мастерство телемеханика. Данилов одобрительно крутанул хвостом. Ч-черт… Павел перемигнул, руками в угольной пыли протер глаза — хвостом! Безносый сидел к Павлу лицом, но то что высовывалось из-за его спины, из-под полы полушубка, был, несомненно, живой, энергичный, черный, как шланг, и безволосый хвост.
— Кобчик спрячь, — сказал Сережечка, видя изумление чумазого, замороченного до обморочности кочегара, таращившегося на них в открытую дверь.
— Хвост? Это поправимо.
Безносый сунул руку за спину, потянул, дернул, дернул еще и бросил на пол то, что оказалось в конце концов брючным ремнем.
Ч… черт… Неужели опять накатывает? Не надо бы больше поминать чертей. Павел перевел дух и вновь принялся за лопату.
Мысли все время возвращались к предыдущей теме, но думать хоть какое-то время связно и систематически он не мог, отвлекаясь то и дело. Кочегары, конечно, если пьяные, могли всего натворить. Но все ж не такое. Выгнать, голую, на мороз. А я и вовсе тут ни при чем — зачем она мне является?
На телеэкране мелькал все тот же фильм — с обилием спецэффектов и голых тел.
— Ихь заге… — обратился к кочегару Данилов. — Ты бы действительно того… На лопату б налег. А то спалит к собачьим чертям этот приют праздности.
— Хенды хох! — продолжал выпивать и выкрикивать его приятель Сережечка.
— Яволь, — буркнул себе под нос Борисов на том же наречии, хотя языков не ел и не знал, мимоходом удивившись тому, как просто бывает порой найти общий язык. Он начинал побаиваться пришельцев и незаметно для самого себя перед ними слегка лебезить.
Взяв лопату, он принялся кидать уголь.
— Да проворней там! — подстегнул Данилов. — Надо душу вкладывать, а не вкалывать без души. Выкладываться надо, брат.
Странно, почему ни мастер, ни сменщик, ни напарник — которого носит черт неизвестно где, и наверно, он уже не придет — почему никто из них ни словом не помянул Елизарова. Обошли вниманием такое событие. На обвязке второго котла еще были видны следы недавних ремонтных работ. Мелкие поломки — явление заурядное. То труба потечет, то обмуровка даст трещину, то задвижку заклинит или вентиль сорвет. Но все это, как правило, обходится без травм и без жертв. Но Елизаров! Умолчали умышленно? Не хотели пугать? Или настолько незначительной была в их глазах гибель машиниста котельной, что не стоила и упоминания? Словно все сговорились тут же забыть о ней.
— Сережечка!
— Аюшки!
— А не закусить ли нам древнегреческим?
— Да пошел ты!
— Да пожалуйста!
И про бабу этим артистам известно. Оказывается, она не только ко мне… Хорошо: Вовка, Юрка и Елизаров могли кому-нибудь поведать о ней незадолго до того, как их участь постигла. Но он-то, Борисов Павел Игнатьевич, никому про это не говорил. Не успел. Не посмел даже, опасаясь что примут за незалеченное последствие «белочки». Елизаров… Нет, невозможно при всем усилии с его стороны превратить воду в пар на этих котлах.
— Сережечка!
— Чегошеньки?
— Изобрази третий акт, явление первое!
— Тута вас додж дожидается!
— Виртуоз! До смерти забил бы аплодисментами!
Следователи. Адвокатура. Легкомысленные чересчур. Как бы их отсюда учтиво выпроводить?
— Сережечка!
— Ась?
— А что ты думаешь о телевидении?
— Бред. Я бы, ей богу, в жаб превратил всех телезрителей. В зеленых, с глазами-линзами. Или высечь велел бы этих потребителей электричества. И может, велю.
— Бред бывает систематический и бессистемный. Так телевидение — систематический или бессистемный бред?
— Это смотря по тому, что принять за субъект. Вернее, кого. Если субъект по ту сторону — то систематический. А если по эту — то бессистемный, — сказал Сережечка, пытаясь запустить неработающий ламповый телевизор. — Это как явление той бабы нашим покойным клиентам. Является она им систематически. А воспринимается вроде как бессистемно. Сегодня есть, а завтра ее нет и не будет. А будет кто-нибудь другой вместо нее. Мы, например.
Задней панели на этом телевизоре не было, и Павел был уверен, что когда заглядывал туда, то не хватало и кое-каких ламп. Тем не менее, экран вспыхнул, и по прошествии необходимого для прогрева времени, выдал кое-какое изображение. Звука пока что не было, а действие представляло собой фрагмент какого-то фильма, мистического, по всей видимости, ибо что-то клыкастое возникло на весь экран, выставив впереди себя когтистые пальцы — так сквозь стекло смотрят — словно пыталось заглянуть в бытовку через экран. Иллюзия была полная, и Павел невольно поежился, словно этот некто его искал, а не найдя, от экрана отпрянул.
Сережечка захлопал в ладоши, радуясь на собственное мастерство телемеханика. Данилов одобрительно крутанул хвостом. Ч-черт… Павел перемигнул, руками в угольной пыли протер глаза — хвостом! Безносый сидел к Павлу лицом, но то что высовывалось из-за его спины, из-под полы полушубка, был, несомненно, живой, энергичный, черный, как шланг, и безволосый хвост.
— Кобчик спрячь, — сказал Сережечка, видя изумление чумазого, замороченного до обморочности кочегара, таращившегося на них в открытую дверь.
— Хвост? Это поправимо.
Безносый сунул руку за спину, потянул, дернул, дернул еще и бросил на пол то, что оказалось в конце концов брючным ремнем.
Ч… черт… Неужели опять накатывает? Не надо бы больше поминать чертей. Павел перевел дух и вновь принялся за лопату.
Мысли все время возвращались к предыдущей теме, но думать хоть какое-то время связно и систематически он не мог, отвлекаясь то и дело. Кочегары, конечно, если пьяные, могли всего натворить. Но все ж не такое. Выгнать, голую, на мороз. А я и вовсе тут ни при чем — зачем она мне является?
На телеэкране мелькал все тот же фильм — с обилием спецэффектов и голых тел.
Страница 19 из 36
