Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.
Добавить в моё избранное
125 мин, 52 сек 9701
В днище лотка кое-где скопилась вода от подтаявшего снега, а может — из-за утечек в системе. С верхних плит ему на спину опадал конденсат. Краска шелушилась и осыпалась с труб, а в тех местах, где она облетела раньше, он отирал животом застарелую ржавчину. Так что к угольно-черной раскраске его лица и одежды добавилось рыжая. Хорош он будет, когда откинет деревянную крышку колодца и покажется на люди, на белый свет.
Впрочем, ползти ему было удобно, и эти сто метров, составлявшие расстояние от котельной до пролома в лотке, он преодолел довольно быстро, сам удивившись той ловкости, с которой удавалось ему пресмыкание.
Здесь сверху сквозь щели струился свет, и прежде чем двигаться под провисшей плитой, он огляделся.
Лоток был узок: протиснуться между трубой и боковой стенкой не представлялось возможным. Плита же переломилась как раз посредине: возможно изначально была бракованная, а может быть, отслужила свой срок на другой, ныне демонтированной теплотрассе, и была уложена здесь уже сильно выщербленной влагой и временем. И достаточно было бульдозеру нажать на нее своим весом, как она переломилась.
Промежуток меж осевшей плитой и трубами, впрочем, был. И он — была не была — в него сунулся, протиснув голову меж стенкой лотка и трубой и едва не свернув себе шею. Теперь пути назад не было. Вряд ли удастся ему вынуть назад голову, не сломав себе шейного позвонка.
Голова, шея, теперь плечо. Левое, правое… Пошло, кажется. Теперь только задница бы протиснулась.
Где-то над ним впереди, в районе проезжей части, прогудел автомобильный сигнал. Надо спешить. Скоро уголь начнут подвозить — что если угодит колесо тяжелогруженого самосвала на эту плиту?
Он рванулся вперед, но безуспешно, сразу почувствовав, как что-то впилось ему в спину промеж лопаток, словно коготь дьявола. Он дернулся, но коготь крепко держал пиджак. Это был, вероятней всего, конец арматуры, торчавший на месте разлома, небольшой, может длиной в сантиметр, но цепко в него вцепившийся.
Он попытался сдать назад, но пиджак заворачивался ему на голову, и образовавшееся утолщение еще более стопорило обратный ход. Рванулся вперед — пиджак затрещал, а коготь глубже вонзился ему в спину. Только бы плита на него не рухнула. Только б не потревожить ее, не потянуть за собой. Сдвинется вниз — пополам переломит. Лучше уж в таком случае от Сережечки легкую смерть принять.
Пиджак был не самый лучший. Он бы его давно выбросил, да вот пригодился в качестве спецодежды. Только бы удалось протиснуться. Только бы выбраться отсюда, а уж пиджак… Пиджак… Что, однако, они про пиджак? Он замер — что-то вдруг грудь стиснуло. То ли дух захватило, то ли холодом обдало. То ли сердце удар-другой пропустило.
А ведь действительно, был такой случай. С пиджаком и другими последствиями. Пиджак потом делся неизвестно куда. Может быть, в топку выбросили. Вместе с ее одеждой — этой, как ее… Два, или нет — три года тому назад. Давнее, хорошо остывшее прошлое. Но ведь он не трогал ее. Он даже с табуретки за все это время ни разу не встал.
Как сквозь туман… Как сквозь морозный пар с улицы в кочегарку. Шваброй ее в спину: отсюда — туда. Лопатой по голой обвислой заднице… «Вы чё, пацаны, — хватаясь пальцами за косяки. — Чё попало… Нет, чё попало какое-то»…
Действительно, исчезла она. С той поры ее больше никто не видел. И не интересовался ею никто. Она ведь и впрямь замерзнуть могла. Голая, мокрая — на мороз. Вероятно, была пьяна. Они же, ее выталкивая, думали: весело будет. Стучалась, наверное. Еще не веря в беду. Думала: пошутили и будет. Вы чё, пацаны. А они забыли про нее напрочь. Так то ж не сознательно, не со зла.
Нет, он ни при чем. Он даже с табуретки не мог приподняться — пьяный был.
Наверное, думали, что добежит. Обитала она в ближайшем доме. У нее, как у дворничихи, комната там была. Только без ванной. Так что мыться она в кочегарку ходила. Вот и лицо ее он припомнил. Широкоротая, частично беззубая, пьющая — лет тридцати. Безобразная, образно говоря. Постеснялась она, наверное, голой в свою каморку идти. Предпочла замерзнуть. Звали ее Ханум-Хана.
А он, внимая Сережечкиной новелле — прекрасной ее себе представлял. Да и там, на балконе, красивая грезилась. Может, эти двое что-то напутали? Был еще один, совершенно другой случай, произошедший не с ним?
Вовка, Юрка, Елизаров и я… Трое из них ныне покойники. Расплатились женихи за свои грехи.
Пока она мылась, ее одежду Юрка собрал и в топку бросил. А что кроме этого было — бес его знает. Юрка тогда с Елизаровым в паре дежурил, Елизаров по какому-то поводу всех угощал, мы же с Вовкой с дневной смены остались. Мы тогда все в той котельной работали. Совершенно в другом квартале.
Он даже застонал от непоправимости ими содеянного, живо представив себе эту Ханум. Все это было, было, было и не убыло до сих пор. Вот и мне погибать теперь под этой плитой.
Впрочем, ползти ему было удобно, и эти сто метров, составлявшие расстояние от котельной до пролома в лотке, он преодолел довольно быстро, сам удивившись той ловкости, с которой удавалось ему пресмыкание.
Здесь сверху сквозь щели струился свет, и прежде чем двигаться под провисшей плитой, он огляделся.
Лоток был узок: протиснуться между трубой и боковой стенкой не представлялось возможным. Плита же переломилась как раз посредине: возможно изначально была бракованная, а может быть, отслужила свой срок на другой, ныне демонтированной теплотрассе, и была уложена здесь уже сильно выщербленной влагой и временем. И достаточно было бульдозеру нажать на нее своим весом, как она переломилась.
Промежуток меж осевшей плитой и трубами, впрочем, был. И он — была не была — в него сунулся, протиснув голову меж стенкой лотка и трубой и едва не свернув себе шею. Теперь пути назад не было. Вряд ли удастся ему вынуть назад голову, не сломав себе шейного позвонка.
Голова, шея, теперь плечо. Левое, правое… Пошло, кажется. Теперь только задница бы протиснулась.
Где-то над ним впереди, в районе проезжей части, прогудел автомобильный сигнал. Надо спешить. Скоро уголь начнут подвозить — что если угодит колесо тяжелогруженого самосвала на эту плиту?
Он рванулся вперед, но безуспешно, сразу почувствовав, как что-то впилось ему в спину промеж лопаток, словно коготь дьявола. Он дернулся, но коготь крепко держал пиджак. Это был, вероятней всего, конец арматуры, торчавший на месте разлома, небольшой, может длиной в сантиметр, но цепко в него вцепившийся.
Он попытался сдать назад, но пиджак заворачивался ему на голову, и образовавшееся утолщение еще более стопорило обратный ход. Рванулся вперед — пиджак затрещал, а коготь глубже вонзился ему в спину. Только бы плита на него не рухнула. Только б не потревожить ее, не потянуть за собой. Сдвинется вниз — пополам переломит. Лучше уж в таком случае от Сережечки легкую смерть принять.
Пиджак был не самый лучший. Он бы его давно выбросил, да вот пригодился в качестве спецодежды. Только бы удалось протиснуться. Только бы выбраться отсюда, а уж пиджак… Пиджак… Что, однако, они про пиджак? Он замер — что-то вдруг грудь стиснуло. То ли дух захватило, то ли холодом обдало. То ли сердце удар-другой пропустило.
А ведь действительно, был такой случай. С пиджаком и другими последствиями. Пиджак потом делся неизвестно куда. Может быть, в топку выбросили. Вместе с ее одеждой — этой, как ее… Два, или нет — три года тому назад. Давнее, хорошо остывшее прошлое. Но ведь он не трогал ее. Он даже с табуретки за все это время ни разу не встал.
Как сквозь туман… Как сквозь морозный пар с улицы в кочегарку. Шваброй ее в спину: отсюда — туда. Лопатой по голой обвислой заднице… «Вы чё, пацаны, — хватаясь пальцами за косяки. — Чё попало… Нет, чё попало какое-то»…
Действительно, исчезла она. С той поры ее больше никто не видел. И не интересовался ею никто. Она ведь и впрямь замерзнуть могла. Голая, мокрая — на мороз. Вероятно, была пьяна. Они же, ее выталкивая, думали: весело будет. Стучалась, наверное. Еще не веря в беду. Думала: пошутили и будет. Вы чё, пацаны. А они забыли про нее напрочь. Так то ж не сознательно, не со зла.
Нет, он ни при чем. Он даже с табуретки не мог приподняться — пьяный был.
Наверное, думали, что добежит. Обитала она в ближайшем доме. У нее, как у дворничихи, комната там была. Только без ванной. Так что мыться она в кочегарку ходила. Вот и лицо ее он припомнил. Широкоротая, частично беззубая, пьющая — лет тридцати. Безобразная, образно говоря. Постеснялась она, наверное, голой в свою каморку идти. Предпочла замерзнуть. Звали ее Ханум-Хана.
А он, внимая Сережечкиной новелле — прекрасной ее себе представлял. Да и там, на балконе, красивая грезилась. Может, эти двое что-то напутали? Был еще один, совершенно другой случай, произошедший не с ним?
Вовка, Юрка, Елизаров и я… Трое из них ныне покойники. Расплатились женихи за свои грехи.
Пока она мылась, ее одежду Юрка собрал и в топку бросил. А что кроме этого было — бес его знает. Юрка тогда с Елизаровым в паре дежурил, Елизаров по какому-то поводу всех угощал, мы же с Вовкой с дневной смены остались. Мы тогда все в той котельной работали. Совершенно в другом квартале.
Он даже застонал от непоправимости ими содеянного, живо представив себе эту Ханум. Все это было, было, было и не убыло до сих пор. Вот и мне погибать теперь под этой плитой.
Страница 34 из 36
