Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 18995
Я не пойду в землю предателей. И я не умру, пока не верну себе музыку. Зачем они забрали её, куда они её забрали? Мне так тяжело думать об этом, боюсь спросить, боюсь узнать, боюсь увидеть текучий свет дома в Эллами раздробленным в щепки.
Волны перед нами колышутся, словно полный кошмаров обморок. Тёмные, с разводами мутной краски, хлопьями пены — голубой, желтоватой, пронзительно белой. Сиплым шёпотом море льнёт к берегу, зовёт нас. Словно преданный зверь, израненный и ослепший. Я не хочу видеть это, но меня переполняет жалость и нежность. Они здесь, потому что не могут уйти, как море не может уйти отсюда.
Мы спускаемся к воде по каменным гладким ступеням. Песок светло-серый, где-то измазанный маслянистыми следами волн. Ммэвит ловит мой взгляд, улыбается горько:
— Хочешь знать, почему эти следы до сих пор здесь? — Её — теперь понимаю, что Ммэвит — она — голос заглушает затхлость одежды и слёз, — Думаешь, это сила рэйна длится столетье?
Судорожно вздохнув, она садится на песок, снимает со спины свою ношу. Овара спешит к ней, чтобы помочь, вместе они разматывают какие-то тросы, протягивают их в воду. Я брожу мимо них, как глупый поздний ребёнок родителей, слишком многое переживших. Мои следы остаются в песке, как в расплавленном серебре.
— Я хочу знать.
Море слабо сияет, покачивается рядом с ними.
— Здесь очень удобная зона, — Ммэвит вскидывает руку, обнажает часы, неожиданно новые, очень, до хищности чёрные, блестящие, и полоску шелушащейся алой кожи. Она следит за движением на этих часах, отвечает им в такт, — подходит для любых испытаний. Всё закрыто, совсем. Мы в непроницаемом карантине. Можно нарушить любой запрет. Но всё не так плохо… не так плохо… не так плохо…
Овара опускает ей на плечо короткопалую руку, смотрит на меня с неприязнью. Я понимаю его, но ответить мне нечего. Я привёл к ним того, кто в этом виновен. Он видит всё это. Ему безразлично.
— Всё не так плохо. Пора, Овара, пойдём. Нужно успеть… ты знаешь.
На обратном пути мы спешим, движемся другой дорогой. Ммэвит подпрыгивает забавной рысью, вновь запеленав мою руку клейким тягучим пожатием. Теперь, на бегу, сквозь прерывистое дыхание, я слышу её сердце — тёплый простуженный плеск заражённого моря. Мимо меня, обратно к грязному прибою проносятся её чувства — очень простые, гладкие и тяжёлые, насыщение, тепло, боль соединения с Оварой, его широкие плечи, загораживающие весь этот увечный мир. Её мысли другие — путанные, ломающие друг друга противоречиями, они шелестят, как мёртвый язык. Язык несожжённых книг, нигде ничего больше не значащий. Я как осенняя лента с желанием в её руке, которую она не решается отпустить. Отпусти меня, Ммэвит, иначе желание не сбудется.
Мы спешим по обнажённой земле, редкая трава сквозь бег кажется мне хрустальной. Минуем бурые обломки стены, исписанные проклятьями и непристойностями.
— Не устал? — глаза Ммэвит тускло блестят. Наверное, она улыбается под своими обмотками, и я улыбаюсь в ответ, выпутываю ладонь из её пальцев:
— Нет.
— С твоей комплекцией нужно больше есть, — бормочет Ммэвит, — и не бегать, пока не поправишься. Прости, но тебе нужно показать. Увидишь — всё не так безнадёжно.
Овара уже ждёт нас посреди огромного пустыря. Я вижу других людей, по двое, по трое собравшихся поодаль — они как колышущиеся клочья тумана. Вдали вздымаются обглоданные глыбы забора и какие-то круглые рёбра.
— Здесь был космопорт, — голос Ммэвит трепещет, словно она собирается в путь, — его недостроили, но осталось несколько предварительных помещений.
Овара не сводит с меня глаз так долго, что я понимаю — мы уже ссорились прежде, не ссорились, нет, он пытался убить меня… ненавидел. Или не он?… Нет, это было не здесь, было, когда я был жив, я расправился с теми, кто хотел мне навредить, оставил их в моём сне. Пытаюсь вспомнить их лица, но вижу только Овару, он окружает меня чтобы растоптать. Как я справился тогда? Пустырь переворачивается вверх дном, внизу сиреневое небо, подсвеченное лазурью, под шагами моими что-то звенит, и кто-то бежит мне навстречу. Видение, девочка из прошлого. Меня здесь нет, но она задерживает на мне взгляд, машет рукой. Я тоже вскидываю руку, но смех и крики вокруг опрокидывают пустырь обратно в настоящее. На сером небе — золотистая черта, след машины. Все смеются, толпятся в центре пустыря, сгрудившись вокруг даров, просыпавшихся с высоты — холщёвые синие сумки, какие-то коробки. Все оживлённо болтают, как обычные люди. От них веет голодом, лихорадкой — но это оживлённый голод, яростная, живая жадность. Золотая полоса в небе блекнет. Мне хочется бежать от них, пока тошнота снова не подкатила к горлу. Плохо будет, если меня стошнит посреди такой всеобщей радости.
Ммэвит возвращается с тяжёлой сумкой за плечами. Кто-то сорвал повязку с её лица, под глазом свежая ссадина, на коже разводы — но в остальном это обычное, лукавое лицо, рот и нос на месте.
Волны перед нами колышутся, словно полный кошмаров обморок. Тёмные, с разводами мутной краски, хлопьями пены — голубой, желтоватой, пронзительно белой. Сиплым шёпотом море льнёт к берегу, зовёт нас. Словно преданный зверь, израненный и ослепший. Я не хочу видеть это, но меня переполняет жалость и нежность. Они здесь, потому что не могут уйти, как море не может уйти отсюда.
Мы спускаемся к воде по каменным гладким ступеням. Песок светло-серый, где-то измазанный маслянистыми следами волн. Ммэвит ловит мой взгляд, улыбается горько:
— Хочешь знать, почему эти следы до сих пор здесь? — Её — теперь понимаю, что Ммэвит — она — голос заглушает затхлость одежды и слёз, — Думаешь, это сила рэйна длится столетье?
Судорожно вздохнув, она садится на песок, снимает со спины свою ношу. Овара спешит к ней, чтобы помочь, вместе они разматывают какие-то тросы, протягивают их в воду. Я брожу мимо них, как глупый поздний ребёнок родителей, слишком многое переживших. Мои следы остаются в песке, как в расплавленном серебре.
— Я хочу знать.
Море слабо сияет, покачивается рядом с ними.
— Здесь очень удобная зона, — Ммэвит вскидывает руку, обнажает часы, неожиданно новые, очень, до хищности чёрные, блестящие, и полоску шелушащейся алой кожи. Она следит за движением на этих часах, отвечает им в такт, — подходит для любых испытаний. Всё закрыто, совсем. Мы в непроницаемом карантине. Можно нарушить любой запрет. Но всё не так плохо… не так плохо… не так плохо…
Овара опускает ей на плечо короткопалую руку, смотрит на меня с неприязнью. Я понимаю его, но ответить мне нечего. Я привёл к ним того, кто в этом виновен. Он видит всё это. Ему безразлично.
— Всё не так плохо. Пора, Овара, пойдём. Нужно успеть… ты знаешь.
На обратном пути мы спешим, движемся другой дорогой. Ммэвит подпрыгивает забавной рысью, вновь запеленав мою руку клейким тягучим пожатием. Теперь, на бегу, сквозь прерывистое дыхание, я слышу её сердце — тёплый простуженный плеск заражённого моря. Мимо меня, обратно к грязному прибою проносятся её чувства — очень простые, гладкие и тяжёлые, насыщение, тепло, боль соединения с Оварой, его широкие плечи, загораживающие весь этот увечный мир. Её мысли другие — путанные, ломающие друг друга противоречиями, они шелестят, как мёртвый язык. Язык несожжённых книг, нигде ничего больше не значащий. Я как осенняя лента с желанием в её руке, которую она не решается отпустить. Отпусти меня, Ммэвит, иначе желание не сбудется.
Мы спешим по обнажённой земле, редкая трава сквозь бег кажется мне хрустальной. Минуем бурые обломки стены, исписанные проклятьями и непристойностями.
— Не устал? — глаза Ммэвит тускло блестят. Наверное, она улыбается под своими обмотками, и я улыбаюсь в ответ, выпутываю ладонь из её пальцев:
— Нет.
— С твоей комплекцией нужно больше есть, — бормочет Ммэвит, — и не бегать, пока не поправишься. Прости, но тебе нужно показать. Увидишь — всё не так безнадёжно.
Овара уже ждёт нас посреди огромного пустыря. Я вижу других людей, по двое, по трое собравшихся поодаль — они как колышущиеся клочья тумана. Вдали вздымаются обглоданные глыбы забора и какие-то круглые рёбра.
— Здесь был космопорт, — голос Ммэвит трепещет, словно она собирается в путь, — его недостроили, но осталось несколько предварительных помещений.
Овара не сводит с меня глаз так долго, что я понимаю — мы уже ссорились прежде, не ссорились, нет, он пытался убить меня… ненавидел. Или не он?… Нет, это было не здесь, было, когда я был жив, я расправился с теми, кто хотел мне навредить, оставил их в моём сне. Пытаюсь вспомнить их лица, но вижу только Овару, он окружает меня чтобы растоптать. Как я справился тогда? Пустырь переворачивается вверх дном, внизу сиреневое небо, подсвеченное лазурью, под шагами моими что-то звенит, и кто-то бежит мне навстречу. Видение, девочка из прошлого. Меня здесь нет, но она задерживает на мне взгляд, машет рукой. Я тоже вскидываю руку, но смех и крики вокруг опрокидывают пустырь обратно в настоящее. На сером небе — золотистая черта, след машины. Все смеются, толпятся в центре пустыря, сгрудившись вокруг даров, просыпавшихся с высоты — холщёвые синие сумки, какие-то коробки. Все оживлённо болтают, как обычные люди. От них веет голодом, лихорадкой — но это оживлённый голод, яростная, живая жадность. Золотая полоса в небе блекнет. Мне хочется бежать от них, пока тошнота снова не подкатила к горлу. Плохо будет, если меня стошнит посреди такой всеобщей радости.
Ммэвит возвращается с тяжёлой сумкой за плечами. Кто-то сорвал повязку с её лица, под глазом свежая ссадина, на коже разводы — но в остальном это обычное, лукавое лицо, рот и нос на месте.
Страница 21 из 35
