Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 18996
— Они прилетают довольно часто. Видишь, всё не так безнадёжно. Они помнят о нас.
Она улыбается. От этой улыбки внутри у меня всё мертвеет. Плата за испытания, отравленное море, непроглядную мглу неба.
— Нормальная жизнь, — бессмысленно отвечаю я.
Снова ночь.
Воздух сгустился и потемнел.
Высокие полки кривятся, скругляются словно колонны. Движутся ко мне — я слышу. Бом. Бом. Всё ближе пустые шаги. Как колокола, безголосые, но из железа.
Вернулся голос Кадо. Он говорит, я не желаю слушать. Он говорит, я вижу. Руки, протянутые у меркнущему небу, как умирающие ветви. Страстный блеск при виде каких-то объедков. Бессмысленные улыбки вокруг. Моя бессмысленная улыбка. Я другой, но ничем не лучше.
Уроды, — меня прожигает чёрная желчь, — и ты… такой же урод. Ты правильно… здесь… твоё место… среди них.
Кадо заговорил, чтоб сказать мне это. Его презрение победило.
Гул железных шагов нарастает. Лучше слушать их, чем различать слова Кадо. Потолок заволокло волной, мутной и грязной.
Я не замечаю, как она садится рядом. Я приподнимаюсь на локтях, чтобы полюбоваться бликами на её волосах. Словно кровь течёт. Глаза её залиты чёрным потусторонним свечением. Кирентемиш, дитя отвергнутого Истэйном народа. В руках книга, которой нет. Она не подаёт виду, но знает — я здесь. Младше меня лет на десять, чище на сотню непрожитых лет — ещё не знает, что случилось с миром. В её времени всё ещё поправимо, хоть и предопределено.
В белой рубашке и синих брюках — я чувствую, она очень гордится. Одежда взрослых. Не могу больше смотреть. Падаю на матрас, чувствую запах сухой травы, времени. Ничто не больше не гремит, никто больше не обзывает меня уродом. Я не открываю глаз, и она читает мне до утра.
На третий день штиля я прижался виском к тёплым доскам — желал услышать утешение моря, весть о спасении и прощении. Звал милосердный голос его, затаившийся в глубинных трещинах — но море дышало бесстрастно, не замечая меня после совершённого преступления. Душа его стала моей тюрьмой, и сколько я не шептал, сколько не увещевал «отпусти, и я буду прославлять тебя вечно» — соль разъедала мой голос, а безжалостное солнце терзало разум. На закате, кровавом, лиловом, как загноившаяся рана, я утонул в безвыходном сне, снова ступил на палубу нашего корабля — или другого, погибшего, незнакомого.
Люди там были охвачены лихорадочным весельем, а палубы — удушливым биением пламени, которое их погубило. Они не различали, что вдыхают тёмную, гиблую воду, веря, что всюду — хмель и радость. Они не понимали, что в безумном своём празднестве пожирают друг друга — и тела, и память. Лишь я один мог видеть всё ясно. Да, да, я мог.
из «Последнего путешествия Ллайварти»
Праздник
Туман блёклых дней плывёт мимо. Ночи, как вязкие сгустки безмолвия, топят меня, все мои мысли превращают из звуков в слова, бесцветные очертания. Я отсчитываю три, четыре, шесть утренних появлений Ммэвит. Я всё чаще слышу приветствия, когда следую за ней в главный корпус. Я начинаю различать голоса. Иногда киваю в ответ. Растворяюсь в серости, дышу влажным отчаяньем. Иногда Кадо кричит — бессмысленно, долго, обычно ночью, или если я замираю, не донеся ложку до рта, забыв, что делаю здесь. Он будит меня, но чаще — всё чаще и чаще — лишь монотонно бормочет. Альма-ти, Альма-ти, Альма-ти. Моё имя накрапывает, как дождь.
Наступает седьмое утро, и Ммэвит не приходит за мной. Только Рисэй, отсвет прошлого, заглянула в середине дня, но исчезла, когда я подошёл ближе, лишь алый всполох её волос остался гореть перед глазами, перечёркивая моё жилище — яркое пятно, далёкое эхо. Она приходит всё реже. Наверное, я исчезаю, потому и расходятся наши пути. Мне не жаль. Вместе со мной исчезнет и Кадо, а вместе с ним распадётся всё, что он сделал, я знаю.
Снова кричит.
Моё имя, располосованное его проклятиями и криком, сливается с визгом отворяемой двери. Не замечал раньше, чтобы она так скрипела. Ммэвит что-то говорит, но я не разбираю слов. Мой слух был таким чутким, когда у меня была музыка. Я слышу всё меньше теперь, когда её нет. Не хочу, чтобы Ммэвит ко мне прикасалась, даже чуть покачиваюсь на пятках, отклоняясь от неё, рискуя упасть. Выгляжу, должно быть, смешно, нелепо. Ободрённая моей усмешкой, Ммэвит находит мою ладонь в рукаве — слишком длинный рукав подаренного здесь пиджака, защита от холода, полная сквозняков, когда я иду по мёртвой улице, я слышу, как гудит в этих рукавах ветер, удивляюсь тому, что у меня всё ещё есть руки — Ммэвит подносит к лицу мою кисть, дышит на пальцы сквозь шарф. Я почти хочу испытать нежность, но не чувствую тепла, меня мутит. Но дыхание всё же проникает мне под кожу, и я слышу оборванный лоскут её рассказа:
— … сегодня праздник. Все соберутся… хотим, чтобы ты… пойдём…
Вернусь ли я в Истейн, когда исчезну здесь?
Она улыбается. От этой улыбки внутри у меня всё мертвеет. Плата за испытания, отравленное море, непроглядную мглу неба.
— Нормальная жизнь, — бессмысленно отвечаю я.
Снова ночь.
Воздух сгустился и потемнел.
Высокие полки кривятся, скругляются словно колонны. Движутся ко мне — я слышу. Бом. Бом. Всё ближе пустые шаги. Как колокола, безголосые, но из железа.
Вернулся голос Кадо. Он говорит, я не желаю слушать. Он говорит, я вижу. Руки, протянутые у меркнущему небу, как умирающие ветви. Страстный блеск при виде каких-то объедков. Бессмысленные улыбки вокруг. Моя бессмысленная улыбка. Я другой, но ничем не лучше.
Уроды, — меня прожигает чёрная желчь, — и ты… такой же урод. Ты правильно… здесь… твоё место… среди них.
Кадо заговорил, чтоб сказать мне это. Его презрение победило.
Гул железных шагов нарастает. Лучше слушать их, чем различать слова Кадо. Потолок заволокло волной, мутной и грязной.
Я не замечаю, как она садится рядом. Я приподнимаюсь на локтях, чтобы полюбоваться бликами на её волосах. Словно кровь течёт. Глаза её залиты чёрным потусторонним свечением. Кирентемиш, дитя отвергнутого Истэйном народа. В руках книга, которой нет. Она не подаёт виду, но знает — я здесь. Младше меня лет на десять, чище на сотню непрожитых лет — ещё не знает, что случилось с миром. В её времени всё ещё поправимо, хоть и предопределено.
В белой рубашке и синих брюках — я чувствую, она очень гордится. Одежда взрослых. Не могу больше смотреть. Падаю на матрас, чувствую запах сухой травы, времени. Ничто не больше не гремит, никто больше не обзывает меня уродом. Я не открываю глаз, и она читает мне до утра.
На третий день штиля я прижался виском к тёплым доскам — желал услышать утешение моря, весть о спасении и прощении. Звал милосердный голос его, затаившийся в глубинных трещинах — но море дышало бесстрастно, не замечая меня после совершённого преступления. Душа его стала моей тюрьмой, и сколько я не шептал, сколько не увещевал «отпусти, и я буду прославлять тебя вечно» — соль разъедала мой голос, а безжалостное солнце терзало разум. На закате, кровавом, лиловом, как загноившаяся рана, я утонул в безвыходном сне, снова ступил на палубу нашего корабля — или другого, погибшего, незнакомого.
Люди там были охвачены лихорадочным весельем, а палубы — удушливым биением пламени, которое их погубило. Они не различали, что вдыхают тёмную, гиблую воду, веря, что всюду — хмель и радость. Они не понимали, что в безумном своём празднестве пожирают друг друга — и тела, и память. Лишь я один мог видеть всё ясно. Да, да, я мог.
из «Последнего путешествия Ллайварти»
Праздник
Туман блёклых дней плывёт мимо. Ночи, как вязкие сгустки безмолвия, топят меня, все мои мысли превращают из звуков в слова, бесцветные очертания. Я отсчитываю три, четыре, шесть утренних появлений Ммэвит. Я всё чаще слышу приветствия, когда следую за ней в главный корпус. Я начинаю различать голоса. Иногда киваю в ответ. Растворяюсь в серости, дышу влажным отчаяньем. Иногда Кадо кричит — бессмысленно, долго, обычно ночью, или если я замираю, не донеся ложку до рта, забыв, что делаю здесь. Он будит меня, но чаще — всё чаще и чаще — лишь монотонно бормочет. Альма-ти, Альма-ти, Альма-ти. Моё имя накрапывает, как дождь.
Наступает седьмое утро, и Ммэвит не приходит за мной. Только Рисэй, отсвет прошлого, заглянула в середине дня, но исчезла, когда я подошёл ближе, лишь алый всполох её волос остался гореть перед глазами, перечёркивая моё жилище — яркое пятно, далёкое эхо. Она приходит всё реже. Наверное, я исчезаю, потому и расходятся наши пути. Мне не жаль. Вместе со мной исчезнет и Кадо, а вместе с ним распадётся всё, что он сделал, я знаю.
Снова кричит.
Моё имя, располосованное его проклятиями и криком, сливается с визгом отворяемой двери. Не замечал раньше, чтобы она так скрипела. Ммэвит что-то говорит, но я не разбираю слов. Мой слух был таким чутким, когда у меня была музыка. Я слышу всё меньше теперь, когда её нет. Не хочу, чтобы Ммэвит ко мне прикасалась, даже чуть покачиваюсь на пятках, отклоняясь от неё, рискуя упасть. Выгляжу, должно быть, смешно, нелепо. Ободрённая моей усмешкой, Ммэвит находит мою ладонь в рукаве — слишком длинный рукав подаренного здесь пиджака, защита от холода, полная сквозняков, когда я иду по мёртвой улице, я слышу, как гудит в этих рукавах ветер, удивляюсь тому, что у меня всё ещё есть руки — Ммэвит подносит к лицу мою кисть, дышит на пальцы сквозь шарф. Я почти хочу испытать нежность, но не чувствую тепла, меня мутит. Но дыхание всё же проникает мне под кожу, и я слышу оборванный лоскут её рассказа:
— … сегодня праздник. Все соберутся… хотим, чтобы ты… пойдём…
Вернусь ли я в Истейн, когда исчезну здесь?
Страница 22 из 35
