Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 18997
Или буду вечно бродить среди этих мёртвых зданий, среди этих мертворождённых людей — глухой, бездыханный, ослепший?… Ммэвит увлекает меня за собой, улицы вокруг нас впервые пусты. Я исчезаю, и всё вокруг исчезает. Может быть, Ммэвит тоже лучше исчезнуть? В благодарность за то, что дыханием пыталась согреть мои руки. Но где она окажется? Что, если останется здесь? Что, если не заметит перемен?
— Меня отпустили родители, — Рисэй прерывает мои размышления, не вижу её, но слышу так ясно, что мне легче дышать. Неосквернённый воздух прошлого. Я сбавляю шаг, и кирентемиш ловит мою вторую ладонь. У неё мягкие пальцы, горячие — полные горсти любви, — думают, я в походе. Ты потерялся?
Я понимаю, почему она здесь, почему со мной. Что-то ждёт нас обоих. Неизбежность.
Улицы опустели, потому что все собрались на третьем этаже главного корпуса. Ммэвит рассказывает об этом, пока я умываюсь. Вода кажется мне чище — от того, что кругом темно, или от того, что я начинаю привыкать. Я исчезаю. Рисэй бродит вокруг, стучат о кафель маленькие каблуки, звук отдаётся в ступнях, в коленях. Вода бежит по моим ладоням, я смотрю на них, пальцы немеют, холод сжирает их. Они исчезают.
— Ну что ты спишь над умывальником, — Ммэвит смеётся, это нервный, неискренний смех, — пойдём же, все ждут!
Я хочу попросить Рисэй остаться, а лучше — очнуться, бежать прочь, что угодно, не следовать за мной. Но мне страшно выдать её присутствие. Мы поднимаемся по испещренной шрамами лестнице, широкой, как некоторые улицы Истейна. Для чего могли бы в Истэйне сделать подобную лестницу? О, я знаю для чего.
Я знаю для чего.
Свет течёт к нам по серым ступеням, я должен уже различать голоса, смех, но чувствую только дрожь воздуха, чувствую лишь шаги Рисэй рядом со мной.
Этот зал огромен, и они развели в нём костёр. Все разговоры стихают, когда мы появляемся, я вздрагиваю, замерев в перехлёсте взглядов. В тишине такое протяжное напряжение — вот-вот она лопнет, утопив меня в нечистотах их душ.
Кадо вопит. Рисэй обнимает мой локоть. Ей не страшно — она пытается узнать этих людей. Понять, почему они здесь. Почему зал дрожит в свете высокого огня, а не стелется перед нами, выглаженный электричеством. Ммэвит подводит меня к остальным. Все расступаются. Все прикасаются ко мне, я дрожу от этих прикосновений, но не могу их отбросить. Я уже умер, я лежу на земле рядом с погибшим Кадо, или вместо него, это я остался в его остывшем теле, а не он в моём — онемевшем, по моей коже ползают голодные насекомые, по щекам, по глазам, хотят прогрызть тоннели в моём сердце и лёгких, поселиться, пока там осталось тепло, последние капли, немного, а Рисэй не видит их, я не могу её предупредить… кто-то вручает мне тяжёлую миску, что-то горячее в ней, то, что мне нельзя пить, Ммэвит подталкивает меня локтем — вкусно, попробуй, я боюсь, все что они начнут так же толкать меня, тянуть за волосы, что увидят Рисэй, и я пью, обжигаясь, не могу дышать, слёзы выступают на глазах, кто-то сразу стирает их грязной ладонью, царапает мне глаза. Сейчас я умру, иначе быть не может, Кадо кричит непрерывно, но, обожжённый внутри, я почти не слышу его, его вопль где-то за горизонтом.
— Не можешь представить, как мы рады, что ты теперь среди нас, — это человек с золотистым голосом, тот, кто меня нашёл. Он поверил теперь, что нашёл волшебный артефакт, подарок моря, забыл об опасности проклятья, ведь я беспомощен, пугаюсь резких звуков и прикосновений. Я дрожу, всем телом чувствую стук собственных зубов, но не слышу. Я скоро умру, наверное, буду изжарен в этом высоком огне. Что ж, это славно. Скорей бы это случилось, я хочу перестать чувствовать их руки повсюду, — отойдите от него, не видите, это слишком.
Да уж, это слишком. Они повинуются, расступаются. Новая тишина. Почтительная. Жадная.
— Мы хотим попросить тебя об услуге. Не мог бы ты… — слова снова пропадают, я в отчаянии пытаюсь разобрать, выловить крупицы смысла в его голосе, — … в знак дружбы… что-нибудь…
И он протягивает мне музыку. Мою лютню. С тупым изумлением я смотрю на неё.
— … очень удивлён, что ты не спрашивал о ней.
Я тоже удивлён. Страх узнать, что они сожгли её, уже притупился, но я продолжал тосковать и молчать. Но теперь понимаю, почему не спрашивал. Они хотят, чтобы я играл для них, чтобы пел. Жажда — мелодии, звуков, моих собственных верных движений — вспыхивает во мне, выше, чем их огонь. Такая сильная жажда, что я почти плачу. Я беру лютню в руки, осторожно, словно спящее дитя. Я слышу — теперь я слышу, ведь она со мной, я смогу петь — очарованный вздох, все действительно ждут моих песен. Им мало сожрать меня, нужно, чтобы я скормил себя им по кусочку. Я обнимаю музыку.
— Я не буду. Нет.
Нарыв их молчания лопается, изливается на меня яростью. Но я обнимаю музыку и не чувствую ничего. Рисэй в ужасе смотрит на них, на меня, и я понимаю — они не могут её коснуться.
— Меня отпустили родители, — Рисэй прерывает мои размышления, не вижу её, но слышу так ясно, что мне легче дышать. Неосквернённый воздух прошлого. Я сбавляю шаг, и кирентемиш ловит мою вторую ладонь. У неё мягкие пальцы, горячие — полные горсти любви, — думают, я в походе. Ты потерялся?
Я понимаю, почему она здесь, почему со мной. Что-то ждёт нас обоих. Неизбежность.
Улицы опустели, потому что все собрались на третьем этаже главного корпуса. Ммэвит рассказывает об этом, пока я умываюсь. Вода кажется мне чище — от того, что кругом темно, или от того, что я начинаю привыкать. Я исчезаю. Рисэй бродит вокруг, стучат о кафель маленькие каблуки, звук отдаётся в ступнях, в коленях. Вода бежит по моим ладоням, я смотрю на них, пальцы немеют, холод сжирает их. Они исчезают.
— Ну что ты спишь над умывальником, — Ммэвит смеётся, это нервный, неискренний смех, — пойдём же, все ждут!
Я хочу попросить Рисэй остаться, а лучше — очнуться, бежать прочь, что угодно, не следовать за мной. Но мне страшно выдать её присутствие. Мы поднимаемся по испещренной шрамами лестнице, широкой, как некоторые улицы Истейна. Для чего могли бы в Истэйне сделать подобную лестницу? О, я знаю для чего.
Я знаю для чего.
Свет течёт к нам по серым ступеням, я должен уже различать голоса, смех, но чувствую только дрожь воздуха, чувствую лишь шаги Рисэй рядом со мной.
Этот зал огромен, и они развели в нём костёр. Все разговоры стихают, когда мы появляемся, я вздрагиваю, замерев в перехлёсте взглядов. В тишине такое протяжное напряжение — вот-вот она лопнет, утопив меня в нечистотах их душ.
Кадо вопит. Рисэй обнимает мой локоть. Ей не страшно — она пытается узнать этих людей. Понять, почему они здесь. Почему зал дрожит в свете высокого огня, а не стелется перед нами, выглаженный электричеством. Ммэвит подводит меня к остальным. Все расступаются. Все прикасаются ко мне, я дрожу от этих прикосновений, но не могу их отбросить. Я уже умер, я лежу на земле рядом с погибшим Кадо, или вместо него, это я остался в его остывшем теле, а не он в моём — онемевшем, по моей коже ползают голодные насекомые, по щекам, по глазам, хотят прогрызть тоннели в моём сердце и лёгких, поселиться, пока там осталось тепло, последние капли, немного, а Рисэй не видит их, я не могу её предупредить… кто-то вручает мне тяжёлую миску, что-то горячее в ней, то, что мне нельзя пить, Ммэвит подталкивает меня локтем — вкусно, попробуй, я боюсь, все что они начнут так же толкать меня, тянуть за волосы, что увидят Рисэй, и я пью, обжигаясь, не могу дышать, слёзы выступают на глазах, кто-то сразу стирает их грязной ладонью, царапает мне глаза. Сейчас я умру, иначе быть не может, Кадо кричит непрерывно, но, обожжённый внутри, я почти не слышу его, его вопль где-то за горизонтом.
— Не можешь представить, как мы рады, что ты теперь среди нас, — это человек с золотистым голосом, тот, кто меня нашёл. Он поверил теперь, что нашёл волшебный артефакт, подарок моря, забыл об опасности проклятья, ведь я беспомощен, пугаюсь резких звуков и прикосновений. Я дрожу, всем телом чувствую стук собственных зубов, но не слышу. Я скоро умру, наверное, буду изжарен в этом высоком огне. Что ж, это славно. Скорей бы это случилось, я хочу перестать чувствовать их руки повсюду, — отойдите от него, не видите, это слишком.
Да уж, это слишком. Они повинуются, расступаются. Новая тишина. Почтительная. Жадная.
— Мы хотим попросить тебя об услуге. Не мог бы ты… — слова снова пропадают, я в отчаянии пытаюсь разобрать, выловить крупицы смысла в его голосе, — … в знак дружбы… что-нибудь…
И он протягивает мне музыку. Мою лютню. С тупым изумлением я смотрю на неё.
— … очень удивлён, что ты не спрашивал о ней.
Я тоже удивлён. Страх узнать, что они сожгли её, уже притупился, но я продолжал тосковать и молчать. Но теперь понимаю, почему не спрашивал. Они хотят, чтобы я играл для них, чтобы пел. Жажда — мелодии, звуков, моих собственных верных движений — вспыхивает во мне, выше, чем их огонь. Такая сильная жажда, что я почти плачу. Я беру лютню в руки, осторожно, словно спящее дитя. Я слышу — теперь я слышу, ведь она со мной, я смогу петь — очарованный вздох, все действительно ждут моих песен. Им мало сожрать меня, нужно, чтобы я скормил себя им по кусочку. Я обнимаю музыку.
— Я не буду. Нет.
Нарыв их молчания лопается, изливается на меня яростью. Но я обнимаю музыку и не чувствую ничего. Рисэй в ужасе смотрит на них, на меня, и я понимаю — они не могут её коснуться.
Страница 23 из 35
