Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 18999
Я жду.
— Неблагодарный сучонок, — здесь, вдали от неба, золотой след исчез из этого голоса, осталась только осязаемая его знакомость. Цепь ощущений, тянущаяся к миру, оставшемуся над нами — я помню, отчего он злится, я знаю, что хочет сделать. Волшебный дар моря оказался никчёмным обломком шторма, но ещё можно пустить его на растопку. Что это значит? Я не понимаю, но скоро пойму, — говорят, вы храните этот мир, но как же вы его ненавидите.
Он всё ещё думает, что я рэйна. Гнев, тоска, желание мести окатывают меня волной. И острая, неутолимая жажда — пусть изменят своё решение, пусть вернут этим землям жизнь, пусть признают нас. Мы оба знаем — это не произойдёт никогда. Мы лишь путники на давно разбившемся корабле. Никогда ничего не изменится. Но я в их власти, сейчас им довольно и этого.
С ним кто-то ещё — сосредоточенный, тихий, неизвестный мне. Холодные руки, холодная, до раскалённости прозрачная влага в этих руках — трётся о шею, плечи, лопатки, с каждым длинным движением кожа стягивается, каменеет. Нет, что-то другое. Меня не убьют, не сожгут. Не хотят, чтоб я исчез просто так. Никчёмный обломок можно превратить в собственную реликвию. Всё ещё думают, я что рэйна.
Мой смех бьётся о пол, множится, падая и взлетая. Человек со знакомым, но уже померкшим голосом вцепляется мне в волосы, запрокидывает мне голову. Я хочу смотреть ему в глаза, и он хочет, чтоб я смотрел, но кроме мутных теней, я ничего не вижу.
— Смешно тебе? Ничего, это ненадолго.
Он ненавидит меня за то, что я не стал петь для них. Ненавидит за то, что во мне — вся их надежда на пробуждение хоть чего-то живого в этих городах-трупах. Ненавидит за то, что я отнял эту надежду, уничтожил ещё до его рождения. Ненависть, ненависть, только ненависть горит там, где ничто больше не может гореть. Он держит меня за волосы, пока незнакомые руки с незнакомой влагой меж пальцев превращают моё лицо в камень. Действительно, больше не засмеяться, не шевельнуть губами — даже если я хотел бы их предупредить. Ненависть льётся в меня таким неукротимым потоком, теплеют ладони, я тоже начинаю всё вокруг ненавидеть.
— Перестаньте, не надо его мучить, — Рисэй пытается оттолкнуть от меня незнакомые руки, она плачет, и мне так больно — она не должна это видеть, она не должна была попасть сюда, — оставьте его в покое!
В ненависти новые краски, какие-то отзвуки — что-то изменится, я что-то сделаю для них, даже если останусь здесь, внизу, в темноте, прикованный к незнакомой машине. Обрывок неба, вкус чистой воды, волна, не оставляющая на берегу мутного следа и запаха смерти. Искажённые, бессмысленные образы из книг, со старых плёнок — но я понимаю их, и сквозь плещущуюся в нас ненависть он тоже заново их понимает, отчего ненависть полыхает лишь ярче, поглощает всё, что мы оба знаем. Если б я выбрался отсюда, это была бы музыка, которой в Истэйне никто не слышал, потому что там её не написать. Ужасающая, но необходимая. Предупреждение. Голос моря полон любви, от берега к берегу поднимаются её волны, но предатели могут всё изменить. Весь этот город, вся эта мёртвая полоса — предупреждение, но Истэйн чист, и в Истэйне его не слышат.
Половина моего тела исчезла, но это исчезновение — нестерпимая тяжесть, ужасная мука. Всё стихает, даже ненависть. Молчаливый незнакомец с холодными ладонями, человек, у которого нет причин меня ненавидеть, нет дела до не прозвучавшей песни, до моей неблагодарности, нет дела до рэйна и до наказания, которое до сих пор несут здесь люди, говорит:
— Это слишком много. Он может умереть.
Такой далёкий голос. Лишь часть голоса, край, половина. Что он любит, этот человек? Холодная ладонь упирается мне в спину, тенью нависает над сердцем, и сквозь камень я пытаюсь понять. Я вижу причудливые извивы линий, они почти увлекают меня отсюда. Я вижу спокойную точность. Глубину за гранью безумия. Он не хочет, чтобы я умер. Хочет, чтобы носил его след.
— Да плевать.
Тень незнакомой руки соскальзывает с моего сердца — и ладонь обрушивается на него яростно, с холодным бешенством. Ненависть раскалывает, крошит камень, которым я стал — между рёбер, под лопаткой, игла, раскалённая добела. Не успеваю вдохнуть — впивается снова, снова, снова, движется выше, боль повсюду, нет моей кожи, нет моей памяти, только боль, она извивается, она растёт, стены подвала лопаются под её напором, шквал её уничтожает всё, острота её не даёт мне забыться, я заставляю себя думать о музыке — она растёт вместе с болью, я погружаюсь, вгрызаюсь в неё, чтобы не забыть, цепляюсь и цепляюсь, пока все звуки, что я помню, все лица, все прожитые дни — пока всё не белеет, превращаясь в судороги и боль.
Рисэй плачет. Не плачь, Рисэй.
Рисэй
Всё так чисто, прозрачно, и так высоко — я вода, я поток ветра, я признание, не произнесённое вслух. Я лечу, и истерзанная граница между Истэйном и землёй предателей тяжко гудит в моём позвоночнике, эхом отзывается в ладонях.
— Неблагодарный сучонок, — здесь, вдали от неба, золотой след исчез из этого голоса, осталась только осязаемая его знакомость. Цепь ощущений, тянущаяся к миру, оставшемуся над нами — я помню, отчего он злится, я знаю, что хочет сделать. Волшебный дар моря оказался никчёмным обломком шторма, но ещё можно пустить его на растопку. Что это значит? Я не понимаю, но скоро пойму, — говорят, вы храните этот мир, но как же вы его ненавидите.
Он всё ещё думает, что я рэйна. Гнев, тоска, желание мести окатывают меня волной. И острая, неутолимая жажда — пусть изменят своё решение, пусть вернут этим землям жизнь, пусть признают нас. Мы оба знаем — это не произойдёт никогда. Мы лишь путники на давно разбившемся корабле. Никогда ничего не изменится. Но я в их власти, сейчас им довольно и этого.
С ним кто-то ещё — сосредоточенный, тихий, неизвестный мне. Холодные руки, холодная, до раскалённости прозрачная влага в этих руках — трётся о шею, плечи, лопатки, с каждым длинным движением кожа стягивается, каменеет. Нет, что-то другое. Меня не убьют, не сожгут. Не хотят, чтоб я исчез просто так. Никчёмный обломок можно превратить в собственную реликвию. Всё ещё думают, я что рэйна.
Мой смех бьётся о пол, множится, падая и взлетая. Человек со знакомым, но уже померкшим голосом вцепляется мне в волосы, запрокидывает мне голову. Я хочу смотреть ему в глаза, и он хочет, чтоб я смотрел, но кроме мутных теней, я ничего не вижу.
— Смешно тебе? Ничего, это ненадолго.
Он ненавидит меня за то, что я не стал петь для них. Ненавидит за то, что во мне — вся их надежда на пробуждение хоть чего-то живого в этих городах-трупах. Ненавидит за то, что я отнял эту надежду, уничтожил ещё до его рождения. Ненависть, ненависть, только ненависть горит там, где ничто больше не может гореть. Он держит меня за волосы, пока незнакомые руки с незнакомой влагой меж пальцев превращают моё лицо в камень. Действительно, больше не засмеяться, не шевельнуть губами — даже если я хотел бы их предупредить. Ненависть льётся в меня таким неукротимым потоком, теплеют ладони, я тоже начинаю всё вокруг ненавидеть.
— Перестаньте, не надо его мучить, — Рисэй пытается оттолкнуть от меня незнакомые руки, она плачет, и мне так больно — она не должна это видеть, она не должна была попасть сюда, — оставьте его в покое!
В ненависти новые краски, какие-то отзвуки — что-то изменится, я что-то сделаю для них, даже если останусь здесь, внизу, в темноте, прикованный к незнакомой машине. Обрывок неба, вкус чистой воды, волна, не оставляющая на берегу мутного следа и запаха смерти. Искажённые, бессмысленные образы из книг, со старых плёнок — но я понимаю их, и сквозь плещущуюся в нас ненависть он тоже заново их понимает, отчего ненависть полыхает лишь ярче, поглощает всё, что мы оба знаем. Если б я выбрался отсюда, это была бы музыка, которой в Истэйне никто не слышал, потому что там её не написать. Ужасающая, но необходимая. Предупреждение. Голос моря полон любви, от берега к берегу поднимаются её волны, но предатели могут всё изменить. Весь этот город, вся эта мёртвая полоса — предупреждение, но Истэйн чист, и в Истэйне его не слышат.
Половина моего тела исчезла, но это исчезновение — нестерпимая тяжесть, ужасная мука. Всё стихает, даже ненависть. Молчаливый незнакомец с холодными ладонями, человек, у которого нет причин меня ненавидеть, нет дела до не прозвучавшей песни, до моей неблагодарности, нет дела до рэйна и до наказания, которое до сих пор несут здесь люди, говорит:
— Это слишком много. Он может умереть.
Такой далёкий голос. Лишь часть голоса, край, половина. Что он любит, этот человек? Холодная ладонь упирается мне в спину, тенью нависает над сердцем, и сквозь камень я пытаюсь понять. Я вижу причудливые извивы линий, они почти увлекают меня отсюда. Я вижу спокойную точность. Глубину за гранью безумия. Он не хочет, чтобы я умер. Хочет, чтобы носил его след.
— Да плевать.
Тень незнакомой руки соскальзывает с моего сердца — и ладонь обрушивается на него яростно, с холодным бешенством. Ненависть раскалывает, крошит камень, которым я стал — между рёбер, под лопаткой, игла, раскалённая добела. Не успеваю вдохнуть — впивается снова, снова, снова, движется выше, боль повсюду, нет моей кожи, нет моей памяти, только боль, она извивается, она растёт, стены подвала лопаются под её напором, шквал её уничтожает всё, острота её не даёт мне забыться, я заставляю себя думать о музыке — она растёт вместе с болью, я погружаюсь, вгрызаюсь в неё, чтобы не забыть, цепляюсь и цепляюсь, пока все звуки, что я помню, все лица, все прожитые дни — пока всё не белеет, превращаясь в судороги и боль.
Рисэй плачет. Не плачь, Рисэй.
Рисэй
Всё так чисто, прозрачно, и так высоко — я вода, я поток ветра, я признание, не произнесённое вслух. Я лечу, и истерзанная граница между Истэйном и землёй предателей тяжко гудит в моём позвоночнике, эхом отзывается в ладонях.
Страница 25 из 35
