Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 19000
Одна ладонь в тёплых водах Истэйна, другую пронизывает сталь и грохот фантомной страны. Я распластан между этими землями, и я не могу быть нигде. Я лечу. Надо мной — музыка, ужасающая, калечащая, незабываемая, лучше бы не было, но я уже слышал её, я не забуду. Глухой барабанный ритм, нарастающий, как гром, как грохот обвала. Надрывные, ломкие струны. Я есть в Истэйне. Я есть здесь. Меня нет и не может быть. В давнем, заглушённом полумраке я вижу людей, вокруг которых движутся судьбы — бесцельно, бессмысленно, слишком вёртко. Они неподвижны, они ждут. Они желают моего появления. Кадо был не один. Не только меня он готовил, не только он. Всё сложнее. Наяву меня сводит судорогой при воспоминании о нём. Но здесь — лишь эхо, как эхо судеб вокруг тех людей. Прожитые дни. Непрожитые, но страстно желанные. Тяжёлые ветви над головой, влага падает с них, искрится, как звездопад. Одиночество, тоскливое, рождающее ярость, сотни дорог, распахнутых, зовущих. Жаркое небо, такое чужое, что кажется опрокинутым. И что-то дальше. И что-то ещё. Новый Храм, предназначенный мне.
От боли я обезумел. Её притупившийся гул и здесь со мной.
— Кто-то идёт сюда, — Рисэй будит меня, будит меня опять, она безжалостна, как все кирентемиш. В пелене безумия я видел другую кирентемиш — молчаливую, мягкую, ослепшую от своих безнадёжных поисков. Но и она была безжалостна, — я могу сделать так, что поможет тебе.
Всюду кровь. Серое опаляет алым. Прошлое накрывает это мгновение, очищается, исчезает. И навсегда исчезает Рисэй — в тёмном, бетонном завале, пыль скребёт горло, загустевшая кровь во рту.
Лицо у меня всё ещё задубевшее, каменное. Но я могу говорить.
— Лучше вернись. Спасайся. Ты успеешь.
Она гладит меня по волосам.
— Там уже ничего не сделать. А здесь я могу.
Мы чего-то ждём, окутанные безмолвием и темнотой. Я не слышу дыхания Рисэй — её жизнь слитна с моей всё больше, её настоящее ускользает, растекается разбавленной краской, удаляясь от нас. Машина всё ещё держит меня за запястья и локти, опоясывает бёдра металлом — а ног я не чувствую и понятия не имею, есть ли они ещё.
— Рисэй, у меня есть ноги?
Нервный смех капелью осыпается мне на плечи:
— Да, ты цел. Теперь тебя больше. У тебя теперь дороги под кожей. Когда они станут длиннее, я найду тех, кто поможет.
Я не понимаю, о чём она говорит. При мысли о том, что она уйдёт, меня охватывает тоска — мучительней, чем остывающая боль, мучительней, чем бесполезный вес моего тела, висящего в железных тисках. Я не хочу, чтобы она уходила.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
Так тихо — словно она уже исчезла, не услышала моих слов. Но затем появляется её прикосновение — осторожное, тёплое. От моей щеки, вдоль шеи и между лопаток Рисэй чертит путь от Истэйна ко мне, от меня к морю, от моря к небу. Закрыв глаза, я следую за её движением, я парю, я растворяюсь прохладном бризе, в осенних запахах, которые успел здесь совсем позабыть. Мы кружимся, лёгкие, словно узор первого снега, что не опадает, а поднимается вверх. Я вижу плавные волны холмов вокруг моего дома. Я вижу серебристые столпы фантомной страны, уже закованные в лёд. Я не различаю теперь и собственного дыхания. Я не могу отделить здесь одно от другого. Рисэй заворожила меня. Вот почему их прогнали прочь. Всё иначе, и этого не забыть, как однажды влившейся в кровь мелодии.
— Они были хорошими, — примирительно шепчет Рисэй, — и ты хороший. Но этого места быть не должно. Я помогу.
И она исчезает, я вновь один в темноте — высота всё ещё кружится под веками, но я знаю, новый вдох вновь наполнит мои лёгкие влажной затхлостью подвала.
Заострённый белый луч вспарывает тьму, иссушает волны беспамятства — они несли меня, то увлекая вглубь, то подбрасывая вверх, соль на губах, плеск, незнакомые голоса — но нигде нет Рисэй, и всё меньше сил, меньше надежды что я смогу найти её, смогу до неё дотянуться, что она вообще была здесь когда-либо. Само её имя зыбко дрожит, отсверкивает на краю сознания, насмехаясь, дразня — действительно ли это имя, или просто бессмысленный звук, рождённый лихорадкой и болью? Мне больно так долго, что весь предыдущий путь исперещён провалами, рытвинами, бездонными ямами — что действительно происходило со мной, а что с теми, кого я забрал? Боль увещевает, что это неважно, но я знаю — нельзя забывать. Свет, проникший в подвал, будит меня, рассеивает мутную дымку сомнений, и, хоть любое появление не значит ничего для меня хорошего, я благодарен.
Шаги эхом дробятся где-то в затылке, глухое гудение машины встряхивает меня, обрушивается дождём невидимых игл.
— Недолго осталось, — голос далёкий-далёкий, голос человека, который оставил на мне узор — я знаю, что он проверяет его наощупь, но ничего не чувствую, — странно вышло. Но, хотя бы, ты жив.
Эти слова теплее, ближе чем прежние, что я помню — он рад, что не исчезнет его шедевр, не истлеет под землёй.
От боли я обезумел. Её притупившийся гул и здесь со мной.
— Кто-то идёт сюда, — Рисэй будит меня, будит меня опять, она безжалостна, как все кирентемиш. В пелене безумия я видел другую кирентемиш — молчаливую, мягкую, ослепшую от своих безнадёжных поисков. Но и она была безжалостна, — я могу сделать так, что поможет тебе.
Всюду кровь. Серое опаляет алым. Прошлое накрывает это мгновение, очищается, исчезает. И навсегда исчезает Рисэй — в тёмном, бетонном завале, пыль скребёт горло, загустевшая кровь во рту.
Лицо у меня всё ещё задубевшее, каменное. Но я могу говорить.
— Лучше вернись. Спасайся. Ты успеешь.
Она гладит меня по волосам.
— Там уже ничего не сделать. А здесь я могу.
Мы чего-то ждём, окутанные безмолвием и темнотой. Я не слышу дыхания Рисэй — её жизнь слитна с моей всё больше, её настоящее ускользает, растекается разбавленной краской, удаляясь от нас. Машина всё ещё держит меня за запястья и локти, опоясывает бёдра металлом — а ног я не чувствую и понятия не имею, есть ли они ещё.
— Рисэй, у меня есть ноги?
Нервный смех капелью осыпается мне на плечи:
— Да, ты цел. Теперь тебя больше. У тебя теперь дороги под кожей. Когда они станут длиннее, я найду тех, кто поможет.
Я не понимаю, о чём она говорит. При мысли о том, что она уйдёт, меня охватывает тоска — мучительней, чем остывающая боль, мучительней, чем бесполезный вес моего тела, висящего в железных тисках. Я не хочу, чтобы она уходила.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
Так тихо — словно она уже исчезла, не услышала моих слов. Но затем появляется её прикосновение — осторожное, тёплое. От моей щеки, вдоль шеи и между лопаток Рисэй чертит путь от Истэйна ко мне, от меня к морю, от моря к небу. Закрыв глаза, я следую за её движением, я парю, я растворяюсь прохладном бризе, в осенних запахах, которые успел здесь совсем позабыть. Мы кружимся, лёгкие, словно узор первого снега, что не опадает, а поднимается вверх. Я вижу плавные волны холмов вокруг моего дома. Я вижу серебристые столпы фантомной страны, уже закованные в лёд. Я не различаю теперь и собственного дыхания. Я не могу отделить здесь одно от другого. Рисэй заворожила меня. Вот почему их прогнали прочь. Всё иначе, и этого не забыть, как однажды влившейся в кровь мелодии.
— Они были хорошими, — примирительно шепчет Рисэй, — и ты хороший. Но этого места быть не должно. Я помогу.
И она исчезает, я вновь один в темноте — высота всё ещё кружится под веками, но я знаю, новый вдох вновь наполнит мои лёгкие влажной затхлостью подвала.
Заострённый белый луч вспарывает тьму, иссушает волны беспамятства — они несли меня, то увлекая вглубь, то подбрасывая вверх, соль на губах, плеск, незнакомые голоса — но нигде нет Рисэй, и всё меньше сил, меньше надежды что я смогу найти её, смогу до неё дотянуться, что она вообще была здесь когда-либо. Само её имя зыбко дрожит, отсверкивает на краю сознания, насмехаясь, дразня — действительно ли это имя, или просто бессмысленный звук, рождённый лихорадкой и болью? Мне больно так долго, что весь предыдущий путь исперещён провалами, рытвинами, бездонными ямами — что действительно происходило со мной, а что с теми, кого я забрал? Боль увещевает, что это неважно, но я знаю — нельзя забывать. Свет, проникший в подвал, будит меня, рассеивает мутную дымку сомнений, и, хоть любое появление не значит ничего для меня хорошего, я благодарен.
Шаги эхом дробятся где-то в затылке, глухое гудение машины встряхивает меня, обрушивается дождём невидимых игл.
— Недолго осталось, — голос далёкий-далёкий, голос человека, который оставил на мне узор — я знаю, что он проверяет его наощупь, но ничего не чувствую, — странно вышло. Но, хотя бы, ты жив.
Эти слова теплее, ближе чем прежние, что я помню — он рад, что не исчезнет его шедевр, не истлеет под землёй.
Страница 26 из 35
