Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 19001
Я пытаюсь ответить, но губы у меня омертвели, окаменели. Машина вновь погружается на океанское дно — вместе со мной. В самый глубокий сон.
Спустя несколько — часов? дней? недель? — меня навестила Ммэвит. Тихий, сумрачный визит, её голос сквозь кашляющий скрежет машины — осторожный, ласковый, словно я сломал руку, а она спешила меня навестить. Этот образ увлёк меня — не зашторенное окно, цветы плавают в глиняной чаше возле моей постели, кожа у Ммэвит бледная до голубоватой прозрачности, но чистая, в голосе нет щербинок вины и болезни — наркотический сон, преломление мира. Ммэвит рассказывает мне о том, что произойдёт дальше, хвалит узорного человека, произносит его имя, Кла-что-то-там — имя кружится, почти мгновенно я теряю его — рассказывает о сковавшей меня машине, это списанная, но не такая уж старая техника, подарок Сианты для несуществующего города, всё будет в порядке, теперь никто не будет сердиться, теперь я один из них, теперь я смогу применить свой природный талант, буду черпать силу земли, сгущать силу воздуха, и передавать жителям города, скоро я выйду отсюда, встречусь со всеми. От её прикосновений воображаемый мною мир пропитывается настоящим, темнеет, расплывается грязными вязкими пятнами. Я вдыхаю поглубже, готовлюсь вновь утонуть, но воздуха нет здесь больше, я сам — даже не воспоминание обо мне, что-то иное, путанная завязь отравленных стеблей, расползающихся под землёй, пульсирующая чёрная жила, обвивающая город. Мне страшно, когда я осознаю, чувствую это — но с новой волной уже всё равно.
Новый день всколыхнулся, как обвал, как ослепительная катастрофа. Это пробуждение было знакомо — безжалостное, уже случавшееся прежде. Утренний свет, серый, но не утративший солнечной сладости, такой чистый после запаха гниющего нутра города, окатил меня свежестью, незнакомой силой. Смежив веки, я дышу этим забытым уже воздухом — прежде он казался мне таким омертвевшим, но теперь, сквозь шелуху, неподвижность мёртвого города, я чувствую, как волны и костры Истэйна смыкаются со стальными стержнями фантомной страны.
— Она реальна, — говорит мне Ммэвит, и, очнувшись, я изумлённо смотрю на неё — она совсем другая, секунды длятся и длятся, я путаюсь в воспоминаниях, лабиринтах мелодий, именах, — ты говоришь «фантомная страна», но она реальна.
Не дыша, я смотрю на неё. Её тихий смех осыпается между нами серебристой дорогой, горчит, она находит мою ладонь под стёганым покрывалом — потрёпанное, но настоящее повторение момента из моего сна, не хватает цветов в глиняной чаше, но откуда в мёртвом городе цветы? — и всё становится пронзительно чётким, ярким, в её сжимающемся касании ожил, соединился весь мир:
— Фантомная страна будет здесь, когда мы её уничтожим. Без мёртвых городов, без мёртвых людей — только сны.
С каждым словом темнеют, затопляются чёрным её глаза. Я не выдумал её, она была со мной и вернулась.
— Рисэй… — вот и всё, что я могу сказать.
Сияет как лед, холодна, непреклонна,
Зима — ее время и холод — стихия.
Справедлива она, высока, неподкупна.
Ни ропот, ни стон её сердце не тронут
В глади озера снов она видит мир яви.
Вмешается, нет ли — никто не предскажет.
Заблудшие души из вод к ней выходят,
Их утешенье — в служение ей.
Первый снег
Различать дни теперь проще. Мы с Рисэй-Ммэвит странствуем по волнам — взмываем к пасмурно накрапывающему утреннему свету, погружаемся в мглистые ночи. Моя комната растворяется в них, густым, неподъёмным становится воздух, впечатывает моё тело в старые простыни, впечатывает чёрный узор всё глубже под кожу. Лишь бледные обрывки снов плывут надо мной, но я не могу дотянуться до них, не могу коснуться, продраться сквозь лихорадку, выпутаться из витиеватых чернильных изгибов. Узор, искалечивший меня, заполняет всё мыслимое пространство, и лишь память о Рисэй спасает меня — сам не знаю, от чего, сам не знаю, осталось ли во мне что-то, что можно спасти. Но в какой-то миг ночь всегда отступает, её рука скользит по моим волосам, а вода, которую она приносит, сладкая, льдистая, как родник. Я знаю — она обманывает мои чувства, тусклый привкус настоящей воды не отогнать, но я не противлюсь. Рисэй увидела во мне что-то хорошее, и я благодарен. Я не стану ей мешать.
Иногда приходит Овара. Я не вижу его, но знаю, он здесь — неподвижной глыбой замер в дверях, тяжесть его взгляда тянется сквозь всю комнату, вот-вот обрушит её обратно под землю. Если он смотрит на нас слишком долго, если до нас доносятся звуки его неловко переступающих на месте ступней, мрачные перекаты голоса, Рисэй-Ммэвит вспархивает с места, и он исчезает. Эти исчезновения мгновенны — должно быть, потому, что я падаю в белый туман, стоит ей отпустить мою руку.
Иногда Рисэй появляется утром с книгой. Она читает мне, но я ничего не могу разобрать, лишь наслаждаюсь голосом.
Спустя несколько — часов? дней? недель? — меня навестила Ммэвит. Тихий, сумрачный визит, её голос сквозь кашляющий скрежет машины — осторожный, ласковый, словно я сломал руку, а она спешила меня навестить. Этот образ увлёк меня — не зашторенное окно, цветы плавают в глиняной чаше возле моей постели, кожа у Ммэвит бледная до голубоватой прозрачности, но чистая, в голосе нет щербинок вины и болезни — наркотический сон, преломление мира. Ммэвит рассказывает мне о том, что произойдёт дальше, хвалит узорного человека, произносит его имя, Кла-что-то-там — имя кружится, почти мгновенно я теряю его — рассказывает о сковавшей меня машине, это списанная, но не такая уж старая техника, подарок Сианты для несуществующего города, всё будет в порядке, теперь никто не будет сердиться, теперь я один из них, теперь я смогу применить свой природный талант, буду черпать силу земли, сгущать силу воздуха, и передавать жителям города, скоро я выйду отсюда, встречусь со всеми. От её прикосновений воображаемый мною мир пропитывается настоящим, темнеет, расплывается грязными вязкими пятнами. Я вдыхаю поглубже, готовлюсь вновь утонуть, но воздуха нет здесь больше, я сам — даже не воспоминание обо мне, что-то иное, путанная завязь отравленных стеблей, расползающихся под землёй, пульсирующая чёрная жила, обвивающая город. Мне страшно, когда я осознаю, чувствую это — но с новой волной уже всё равно.
Новый день всколыхнулся, как обвал, как ослепительная катастрофа. Это пробуждение было знакомо — безжалостное, уже случавшееся прежде. Утренний свет, серый, но не утративший солнечной сладости, такой чистый после запаха гниющего нутра города, окатил меня свежестью, незнакомой силой. Смежив веки, я дышу этим забытым уже воздухом — прежде он казался мне таким омертвевшим, но теперь, сквозь шелуху, неподвижность мёртвого города, я чувствую, как волны и костры Истэйна смыкаются со стальными стержнями фантомной страны.
— Она реальна, — говорит мне Ммэвит, и, очнувшись, я изумлённо смотрю на неё — она совсем другая, секунды длятся и длятся, я путаюсь в воспоминаниях, лабиринтах мелодий, именах, — ты говоришь «фантомная страна», но она реальна.
Не дыша, я смотрю на неё. Её тихий смех осыпается между нами серебристой дорогой, горчит, она находит мою ладонь под стёганым покрывалом — потрёпанное, но настоящее повторение момента из моего сна, не хватает цветов в глиняной чаше, но откуда в мёртвом городе цветы? — и всё становится пронзительно чётким, ярким, в её сжимающемся касании ожил, соединился весь мир:
— Фантомная страна будет здесь, когда мы её уничтожим. Без мёртвых городов, без мёртвых людей — только сны.
С каждым словом темнеют, затопляются чёрным её глаза. Я не выдумал её, она была со мной и вернулась.
— Рисэй… — вот и всё, что я могу сказать.
Сияет как лед, холодна, непреклонна,
Зима — ее время и холод — стихия.
Справедлива она, высока, неподкупна.
Ни ропот, ни стон её сердце не тронут
В глади озера снов она видит мир яви.
Вмешается, нет ли — никто не предскажет.
Заблудшие души из вод к ней выходят,
Их утешенье — в служение ей.
Первый снег
Различать дни теперь проще. Мы с Рисэй-Ммэвит странствуем по волнам — взмываем к пасмурно накрапывающему утреннему свету, погружаемся в мглистые ночи. Моя комната растворяется в них, густым, неподъёмным становится воздух, впечатывает моё тело в старые простыни, впечатывает чёрный узор всё глубже под кожу. Лишь бледные обрывки снов плывут надо мной, но я не могу дотянуться до них, не могу коснуться, продраться сквозь лихорадку, выпутаться из витиеватых чернильных изгибов. Узор, искалечивший меня, заполняет всё мыслимое пространство, и лишь память о Рисэй спасает меня — сам не знаю, от чего, сам не знаю, осталось ли во мне что-то, что можно спасти. Но в какой-то миг ночь всегда отступает, её рука скользит по моим волосам, а вода, которую она приносит, сладкая, льдистая, как родник. Я знаю — она обманывает мои чувства, тусклый привкус настоящей воды не отогнать, но я не противлюсь. Рисэй увидела во мне что-то хорошее, и я благодарен. Я не стану ей мешать.
Иногда приходит Овара. Я не вижу его, но знаю, он здесь — неподвижной глыбой замер в дверях, тяжесть его взгляда тянется сквозь всю комнату, вот-вот обрушит её обратно под землю. Если он смотрит на нас слишком долго, если до нас доносятся звуки его неловко переступающих на месте ступней, мрачные перекаты голоса, Рисэй-Ммэвит вспархивает с места, и он исчезает. Эти исчезновения мгновенны — должно быть, потому, что я падаю в белый туман, стоит ей отпустить мою руку.
Иногда Рисэй появляется утром с книгой. Она читает мне, но я ничего не могу разобрать, лишь наслаждаюсь голосом.
Страница 27 из 35
