Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 19002
Рисэй излечила голос Ммэвит, теперь он журчит, как вода, скользящая с высокого уступа. Слова же всё портят. Чёрные углы и изгибы на бледном листе. Чем внимательнее я пытаюсь слушать, тем сильнее они горят, тем ближе лихорадка, ближе ночь. Бывает, я прошу её перестать. Бывает, не успеваю, соскальзываю в муторный сон, и мы встречаемся вновь только когда наступает новое утро.
Но чаще всего мы молчим. Переплетя пальцы, закрыв глаза, мы соединяем наши отвергнутые Истэйном таланты, ищем чистое небо, запах моря, солёные брызги. Мы меняем направление линий в опутавшей меня карте, и это требует больше сил, чем все мои одинокие попытки сохранить рассудок. Но Рисэй со мной, и потому это возможно. Мы дышим высотой, мы молчим, мы ищем и ждём. Хищная машина — как та, что принесла ко мне Кадо — мчится сюда, хочет поймать мой след, кружит над мёртвыми городами. Здесь всё для неё слишком сложно — не отличить мёртвое от живого, потому что по-настоящему живое погребено под столетием мёртвого — но Рисэй помогает машине, ведёт её к нам. Иногда я открываю глаза, меня затопляет такая тоска, такой голод, что я сжимаю её руку слишком крепко, и тогда она говорит:
— Подожди, подожди, скоро они ответят за всё. Ещё немного.
Рисэй ненавидит их сильнее, чем я. Для меня они не существовали до того дня, как я очнулся здесь и обнаружил мёртвый мир. Они были смутными представлениями, тенями за гранью видимого, ещё не написанной предостерегающей песнью. Мрачной, зловещей, эхом бьющейся в стены, сгущающей ночь — но лишь вязью в глубине моих мыслей.
Для Рисэй же они стали разрушителями её мечты. Она не видела, как всё случилось на самом деле, и потому считала их виновными во всём. Её мир, новый, устремлённый ввысь, осыпался серой пылью, в которой копошились эти существа — они должны были бороться, но предпочли жить в развалинах, принимать подачки, остановиться навсегда.
— Они врали тебе — «всё наладится» — но ничего здесь измениться не может, — в глазах Рисэй штормовыми волнами поднимаются яростные, чёрные тени, и я обнимаю пальцами её запястье — боюсь, что исчезнет, оставит меня одного с Ммэвит, одного в мёртвом городе, — Они не хотят.
В первые дни я не нахожу слов, чтобы ей объяснить. Но чем дольше я молчу, тем ближе чувствую Кадо. Немыслимо, но он всё ещё где-то здесь. И когда его дыхание — уже лишённое смысла, но всё равно знакомое мне — шуршит внутри совсем близко от моей кожи, я рассказываю ей правду.
Рэйна превратили эти земли в цепь мёртвых городов, неразрушимую пропасть смерти между Истейном и землёй предателей. Только теперь, только здесь я вижу, я понимаю — их гнев не был бы таким безжалостным, если бы среди предателей не оказался один из них, если бы он не вёл предателей всё ближе и ближе к Храму. Может быть, без Кадо и его втягивающего волю и мысли дара родители Рисэй, и те, кто пришли с ними, просто раздумали бы двигаться дальше. Или решили бы бросить свои города и вернуться. Ведь для рэйна изменить чьё-то решение проще, чем вызвать такую чудовищную катастрофу наяву. Но Кадо осквернил Храм, он призвал Храм для себя одного, он хотел осквернить Истэйн, и это нельзя было так оставить. Я не думал об этом до сих пор, но теперь мне это абсолютно ясно, и я произношу это для Рисэй как истину, известную очень давно. Слова высыхают у меня на губах. Вот-вот она отдёрнет руку, вот-вот исчезнет — но на сей раз я не пытаюсь её удержать, лишь неподвижно погружаюсь в безмолвную, муторную тоску. Молчание ширится между нами, бездонное, как разделяющее наши тела время, любое слово просто исчезнет в этой бездне, как осколок щебня. Бессмысленно что-то ещё говорить.
И тут смех Рисэй вспыхивает над бездной, кружится по комнате шаровой молнией — злой, почти оскорбительный всполох:
— Рэйна? Если бы все делали, что хотят рэйна, меня бы не было здесь, да и много чего не случилось бы. В Истэйне всегда всё из-за рэйна. Или из-за нас — если плохое, — вспышка её неожиданного веселья меркнет так же стремительно, как возникла, и Рисэй добавляет упрямо и мрачно, — они должны были бороться. Проковырялись ведь здесь столько лет.
Возмущение, нежданное, жаркое, жжётся в моей груди, я хочу возразить, но не нахожу слов. Вскинувшись на жёстком валике, заменяющем мне подушку — какими колкими стали сны, когда я начал различать грубость ткани — я смотрю на неё, не мигая. Она глядит на меня, её пламя бушует. Внезапно, сбросив книгу с колен, как незваную кошку, она склоняется ближе, и я вижу — кожа Ммэвит стала белой, как молоко, а губы словно опалены внутренним жаром. Кирентемиш.
— Здесь есть кто-то, кто-то кроме тебя? — Она кивает сама себе, прежде, чем я успеваю ответить, щурится, так, что взгляд и ресницы сливаются тёмным маревом, — Тот, кто виноват?
Я вздрагиваю, или киваю. Кадо — отвратительная тайна, что-то, в чём ни за что не признаешься девушке. Нет, Рисэй ещё ребёнок, но теперь она Ммэвит. И сделала гораздо больше, чем удалось сделать мне.
Но чаще всего мы молчим. Переплетя пальцы, закрыв глаза, мы соединяем наши отвергнутые Истэйном таланты, ищем чистое небо, запах моря, солёные брызги. Мы меняем направление линий в опутавшей меня карте, и это требует больше сил, чем все мои одинокие попытки сохранить рассудок. Но Рисэй со мной, и потому это возможно. Мы дышим высотой, мы молчим, мы ищем и ждём. Хищная машина — как та, что принесла ко мне Кадо — мчится сюда, хочет поймать мой след, кружит над мёртвыми городами. Здесь всё для неё слишком сложно — не отличить мёртвое от живого, потому что по-настоящему живое погребено под столетием мёртвого — но Рисэй помогает машине, ведёт её к нам. Иногда я открываю глаза, меня затопляет такая тоска, такой голод, что я сжимаю её руку слишком крепко, и тогда она говорит:
— Подожди, подожди, скоро они ответят за всё. Ещё немного.
Рисэй ненавидит их сильнее, чем я. Для меня они не существовали до того дня, как я очнулся здесь и обнаружил мёртвый мир. Они были смутными представлениями, тенями за гранью видимого, ещё не написанной предостерегающей песнью. Мрачной, зловещей, эхом бьющейся в стены, сгущающей ночь — но лишь вязью в глубине моих мыслей.
Для Рисэй же они стали разрушителями её мечты. Она не видела, как всё случилось на самом деле, и потому считала их виновными во всём. Её мир, новый, устремлённый ввысь, осыпался серой пылью, в которой копошились эти существа — они должны были бороться, но предпочли жить в развалинах, принимать подачки, остановиться навсегда.
— Они врали тебе — «всё наладится» — но ничего здесь измениться не может, — в глазах Рисэй штормовыми волнами поднимаются яростные, чёрные тени, и я обнимаю пальцами её запястье — боюсь, что исчезнет, оставит меня одного с Ммэвит, одного в мёртвом городе, — Они не хотят.
В первые дни я не нахожу слов, чтобы ей объяснить. Но чем дольше я молчу, тем ближе чувствую Кадо. Немыслимо, но он всё ещё где-то здесь. И когда его дыхание — уже лишённое смысла, но всё равно знакомое мне — шуршит внутри совсем близко от моей кожи, я рассказываю ей правду.
Рэйна превратили эти земли в цепь мёртвых городов, неразрушимую пропасть смерти между Истейном и землёй предателей. Только теперь, только здесь я вижу, я понимаю — их гнев не был бы таким безжалостным, если бы среди предателей не оказался один из них, если бы он не вёл предателей всё ближе и ближе к Храму. Может быть, без Кадо и его втягивающего волю и мысли дара родители Рисэй, и те, кто пришли с ними, просто раздумали бы двигаться дальше. Или решили бы бросить свои города и вернуться. Ведь для рэйна изменить чьё-то решение проще, чем вызвать такую чудовищную катастрофу наяву. Но Кадо осквернил Храм, он призвал Храм для себя одного, он хотел осквернить Истэйн, и это нельзя было так оставить. Я не думал об этом до сих пор, но теперь мне это абсолютно ясно, и я произношу это для Рисэй как истину, известную очень давно. Слова высыхают у меня на губах. Вот-вот она отдёрнет руку, вот-вот исчезнет — но на сей раз я не пытаюсь её удержать, лишь неподвижно погружаюсь в безмолвную, муторную тоску. Молчание ширится между нами, бездонное, как разделяющее наши тела время, любое слово просто исчезнет в этой бездне, как осколок щебня. Бессмысленно что-то ещё говорить.
И тут смех Рисэй вспыхивает над бездной, кружится по комнате шаровой молнией — злой, почти оскорбительный всполох:
— Рэйна? Если бы все делали, что хотят рэйна, меня бы не было здесь, да и много чего не случилось бы. В Истэйне всегда всё из-за рэйна. Или из-за нас — если плохое, — вспышка её неожиданного веселья меркнет так же стремительно, как возникла, и Рисэй добавляет упрямо и мрачно, — они должны были бороться. Проковырялись ведь здесь столько лет.
Возмущение, нежданное, жаркое, жжётся в моей груди, я хочу возразить, но не нахожу слов. Вскинувшись на жёстком валике, заменяющем мне подушку — какими колкими стали сны, когда я начал различать грубость ткани — я смотрю на неё, не мигая. Она глядит на меня, её пламя бушует. Внезапно, сбросив книгу с колен, как незваную кошку, она склоняется ближе, и я вижу — кожа Ммэвит стала белой, как молоко, а губы словно опалены внутренним жаром. Кирентемиш.
— Здесь есть кто-то, кто-то кроме тебя? — Она кивает сама себе, прежде, чем я успеваю ответить, щурится, так, что взгляд и ресницы сливаются тёмным маревом, — Тот, кто виноват?
Я вздрагиваю, или киваю. Кадо — отвратительная тайна, что-то, в чём ни за что не признаешься девушке. Нет, Рисэй ещё ребёнок, но теперь она Ммэвит. И сделала гораздо больше, чем удалось сделать мне.
Страница 28 из 35
