Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 19003
Пробралась в сердце беды, разрушившей все надежды. Оказалась здесь, чтобы стереть её последствия. Смогу ли я когда-нибудь совершить что-то подобное?
Я постараюсь.
— Да. Тот, кто виноват, со мной.
Она не уйдёт. Она не оставит меня. Душу до дна пронизывает боль — ей некуда возвращаться. Камень вокруг, и воздух стремительно тлеет, как бумага в огне. Но это моя боль. Она не жалеет.
— Сложновато, — она серьёзно кивает, погружённая в свои мысли, — но мы справимся.
И я замечаю — за миг до того, как она отворачивается, уходит — взгляд её чуть поблёк, словно запорошённый пылью. Я хочу предупредить — не прикасайся ко мне, Рисэй, я опасен, я могу забрать твою живость и страсть, ты так нравишься мне — но она исчезает, и наступает новая ночь.
В один из дней я сам открываю глаза, и, приподнявшись на локтях, заворожено наблюдаю, как в мутном утреннем свете за тусклым стеклом кружатся белые хлопья и крапинки. Неужели всё лето я провёл в пути? Неужели всю осень оставался здесь? Впрочем, это ведь север. Предатели поначалу оправдывали свои поступки усталостью от долгих и ранних зим. Здесь снег появляется рано, но я всё равно встревожен, нет, не встревожен, мне больно — впервые в жизни я пропустил прощание с Гро, неужели так?
Этим утром Рисэй не появляется.
Приходит узорный человек. Говорит о том, что я его, должно быть, не помню, ведь за время операции ни разу не пришёл в себя. Я не спорю, рассматриваю его руки, неожиданно крупные пальцы, очень чистые ногти — это внушает надежду. Я не могу забыть вгрызающийся в меня путь его игл, то и дело тру шею, щёку, и его это, похоже, беспокоит — но он старается не подавать виду.
— Ты теперь один из нас. Скоро мы попросим тебя… помочь. Ты ведь рэйна? Знаешь, что нужно делать?
Надеюсь, я не испорчу наш с Рисэй план. Почему она не появилась? Её потускневший взгляд не даёт мне покоя. Вернётся ли она, вернётся ли ко мне? Я ёрзаю в постели, узорный человек в нетерпении прочищает горло, его чистые пальцы беспокойно движутся.
— Да. Я всё знаю.
— Молодец. Значит, скоро увидимся. Ты быстро восстанавливаешься, мы боялись, не выживешь. Но Ммэвит хорошо о тебе заботится. Не знал, что она так талантлива.
Он уходит, а я жду, в оцепенении не отводя глаз от блёклого неба за окном. Рисэй появляется, когда снежинки то ли исчезают, растаяв в потеплевшем дыхании осени, то ли становятся неразличимы на фоне неба. Может быть, от того, что глаза у меня слезятся. А когда она заключает мою ладонь в своих тонких руках, всё заволакивает слезами. Хоть и стыжусь, я оборачиваюсь к ней. На светлой, как снег северных песен, щеке — багряный след.
— Сложно успокоить этого Овару, — Рисэй улыбается, это решительная улыбка, но надтреснутая болью, — у нас не так много осталось времени — но нам хватит. Я их нашла. Этой ночью мы приведём их сюда.
И новая ночь не накрывает меня лихорадкой — мы с Рисэй взмываем в небо, мы летим, мы ищем.
Тишина
Опустив голову, я смотрю под ноги — ступни почти примёрзли уже к тускло-серой поверхности пола. Борозды, тени извиваются в глубине — прочный снаружи металл дряхлеет, постепенно разрушается, изнашивается, как и весь этот город, лишившийся смысла. Душевая панель над головой надрывно сипит и кашляет, я понимаю — вода на меня обрушится мутная и ледяная, пропитанная болезнью и мёртвостью здешней земли. Мне противно, но жду я почти равнодушно. Горит, вьётся кольцами протянувшаяся по мне карта — неизлечимо, как ползущие под ногами тени. Этот след, навсегда запечатлевший меня в памяти этого места, навсегда запечатлённый на моей коже, приведёт сюда хищника, чудовище, с которым никому здесь не справиться. Машину, вспарывающую облака, чьё стремительное движение зябкой зыбью скользит по моей ключице. Рисэй показала мне: машина — не только взращённая сила моря и воздуха, внутри люди, весёлые, чуть усталые, страшные. Пилот носит на носу узкий тёмный экран — полосу, заслоняющую глаза, и постоянно курит. Рисэй этот прибор рассмешил, меня же напугала его безглазость. Теперь она шепчет у него возле его виска, а я подсказываю путь машине. Если бы мы могли вечно быть вместе, были бы непобедимы.
Лёд бьёт по плечам, по затылку, я смотрю, как разбиваются капли возле моих бледных до синевы ступней. Затем вода теплеет, становится мягче, движется широкими полосами. Я закрываю глаза, запрокидываю голову. Шепчу себе песню о долгих зимних дождях. Это дождь грядущей зимы надо мной, вместе с ним я разбиваюсь о землю, вместе с ним поднимаюсь туда, где Таэльса плачет о своей погибшей любви, как в первый раз, как в последний, как всегда было и будет, год за годом, год за годом. К небу. Облака тяжелы от стали, от убийственной силы.
Моя карта перетекает в цифры и линии на ярком экране машины. Иногда пилот тычет их кончиком сигареты, удивляясь тому, как внезапно возник перед ним этот путь. Я не чувствую прикосновений, но мне всё равно неприятно.
Я постараюсь.
— Да. Тот, кто виноват, со мной.
Она не уйдёт. Она не оставит меня. Душу до дна пронизывает боль — ей некуда возвращаться. Камень вокруг, и воздух стремительно тлеет, как бумага в огне. Но это моя боль. Она не жалеет.
— Сложновато, — она серьёзно кивает, погружённая в свои мысли, — но мы справимся.
И я замечаю — за миг до того, как она отворачивается, уходит — взгляд её чуть поблёк, словно запорошённый пылью. Я хочу предупредить — не прикасайся ко мне, Рисэй, я опасен, я могу забрать твою живость и страсть, ты так нравишься мне — но она исчезает, и наступает новая ночь.
В один из дней я сам открываю глаза, и, приподнявшись на локтях, заворожено наблюдаю, как в мутном утреннем свете за тусклым стеклом кружатся белые хлопья и крапинки. Неужели всё лето я провёл в пути? Неужели всю осень оставался здесь? Впрочем, это ведь север. Предатели поначалу оправдывали свои поступки усталостью от долгих и ранних зим. Здесь снег появляется рано, но я всё равно встревожен, нет, не встревожен, мне больно — впервые в жизни я пропустил прощание с Гро, неужели так?
Этим утром Рисэй не появляется.
Приходит узорный человек. Говорит о том, что я его, должно быть, не помню, ведь за время операции ни разу не пришёл в себя. Я не спорю, рассматриваю его руки, неожиданно крупные пальцы, очень чистые ногти — это внушает надежду. Я не могу забыть вгрызающийся в меня путь его игл, то и дело тру шею, щёку, и его это, похоже, беспокоит — но он старается не подавать виду.
— Ты теперь один из нас. Скоро мы попросим тебя… помочь. Ты ведь рэйна? Знаешь, что нужно делать?
Надеюсь, я не испорчу наш с Рисэй план. Почему она не появилась? Её потускневший взгляд не даёт мне покоя. Вернётся ли она, вернётся ли ко мне? Я ёрзаю в постели, узорный человек в нетерпении прочищает горло, его чистые пальцы беспокойно движутся.
— Да. Я всё знаю.
— Молодец. Значит, скоро увидимся. Ты быстро восстанавливаешься, мы боялись, не выживешь. Но Ммэвит хорошо о тебе заботится. Не знал, что она так талантлива.
Он уходит, а я жду, в оцепенении не отводя глаз от блёклого неба за окном. Рисэй появляется, когда снежинки то ли исчезают, растаяв в потеплевшем дыхании осени, то ли становятся неразличимы на фоне неба. Может быть, от того, что глаза у меня слезятся. А когда она заключает мою ладонь в своих тонких руках, всё заволакивает слезами. Хоть и стыжусь, я оборачиваюсь к ней. На светлой, как снег северных песен, щеке — багряный след.
— Сложно успокоить этого Овару, — Рисэй улыбается, это решительная улыбка, но надтреснутая болью, — у нас не так много осталось времени — но нам хватит. Я их нашла. Этой ночью мы приведём их сюда.
И новая ночь не накрывает меня лихорадкой — мы с Рисэй взмываем в небо, мы летим, мы ищем.
Тишина
Опустив голову, я смотрю под ноги — ступни почти примёрзли уже к тускло-серой поверхности пола. Борозды, тени извиваются в глубине — прочный снаружи металл дряхлеет, постепенно разрушается, изнашивается, как и весь этот город, лишившийся смысла. Душевая панель над головой надрывно сипит и кашляет, я понимаю — вода на меня обрушится мутная и ледяная, пропитанная болезнью и мёртвостью здешней земли. Мне противно, но жду я почти равнодушно. Горит, вьётся кольцами протянувшаяся по мне карта — неизлечимо, как ползущие под ногами тени. Этот след, навсегда запечатлевший меня в памяти этого места, навсегда запечатлённый на моей коже, приведёт сюда хищника, чудовище, с которым никому здесь не справиться. Машину, вспарывающую облака, чьё стремительное движение зябкой зыбью скользит по моей ключице. Рисэй показала мне: машина — не только взращённая сила моря и воздуха, внутри люди, весёлые, чуть усталые, страшные. Пилот носит на носу узкий тёмный экран — полосу, заслоняющую глаза, и постоянно курит. Рисэй этот прибор рассмешил, меня же напугала его безглазость. Теперь она шепчет у него возле его виска, а я подсказываю путь машине. Если бы мы могли вечно быть вместе, были бы непобедимы.
Лёд бьёт по плечам, по затылку, я смотрю, как разбиваются капли возле моих бледных до синевы ступней. Затем вода теплеет, становится мягче, движется широкими полосами. Я закрываю глаза, запрокидываю голову. Шепчу себе песню о долгих зимних дождях. Это дождь грядущей зимы надо мной, вместе с ним я разбиваюсь о землю, вместе с ним поднимаюсь туда, где Таэльса плачет о своей погибшей любви, как в первый раз, как в последний, как всегда было и будет, год за годом, год за годом. К небу. Облака тяжелы от стали, от убийственной силы.
Моя карта перетекает в цифры и линии на ярком экране машины. Иногда пилот тычет их кончиком сигареты, удивляясь тому, как внезапно возник перед ним этот путь. Я не чувствую прикосновений, но мне всё равно неприятно.
Страница 29 из 35
