Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 19005
Тускло освещённые, маячащие передо мной лица настороженно проглатывают эту улыбку. Я накрываю струны ладонью. Я позволяю им растеряться. Я хочу ощутить их взвинченность. Разозлить. Оживить хоть немного. Иначе ничего не выйдет.
Дрожащие, белёсые огни старых прожекторов, выставленные на краю сцены, разделяют нас. Как искажённое, истерзанное отражение прошлого, того, где передо мной стояли переплетённые лентами свечи. Ты, ставшая волной, видишь ли теперь, от чего я тебя спас? Нет, конечно же. Ты не видишь. Ты далеко, под звенящими звёздами, ожидаешь зимних дождей. Я всё сделал правильно.
Тишина раскаляется, длится, заполняет зал. Все уставились на меня, готовые растерзать. Я улыбаюсь. Как рэйна. Дышу глубоко.
И отпускаю чёрный узор на волю, позволяю ему расти, рвать мою кожу, изменять меня, превращать во что-то иное, в то, чем я не желал становиться, я готов стать сейчас, но моя воля — бескрайняя, и я не выпускаю голод из сердца. Я не никого отсюда не выпущу.
Лютня молчит, сдерживаемая моей ладонью, но тишина осыпается пыльным крошевом, мой голод заполняет всё, я не желаю к ним прикасаться, но это не нужно — оно опутывает их, сжимает, раздирает вены, затопляет глаза солью и холодом, я вгрызаюсь в землю, я градом падаю с неба, я опутываю их сердца, мы все вместе погружаемся на немыслимую глубину. На такой глубине не различить, что отвратительно, что прекрасно — и я могу увести их глубже, глубже, глубже любого мыслимого предела. Они исчезают. Волны сминают их, карта уводит их от собственных тел в непроглядную даль. Обратно во времени. Туда, где они должны были остаться. Туда, где Рисэй. Яркой вспышкой, пронзительным всполохом Рисэй проносится сквозь меня, бесконечный, бездонный удар сердца мы совсем едины, и я так хочу остановить пульс, останься со мной, останься со мной, останься, останься, я вижу то, что видит она — горящий, страдающий, но чистый мир, полыхающее золотом море. Она жива. Она выбралась, над ней небо. Сокрушительным порывом она вырывает из моего сердца Кадо, все его следы и отпечатки, и всё меркнет, Рисэй исчезает, не могу больше сдерживаться, пальцы летят по струнам, но я ничего не слышу. Не слышу, когда распахиваются двери зала, когда вскипают кровавые брызги в моей глубине. «Уходи» — шепчет Рисэй издалека, но я не хочу бежать. Я устал.«Уходи, или всё было зря. Ты свободен. Ты можешь что угодно». Всё потемнело от крови. Взгляд, перечёркнутый чёрным, встречается с моим, он живой, он изумлён. Только что видел Кадо, а теперь Кадо исчез. Человек из хищной машины вскидывает оружие, но я затягиваю один из путей карты на его шее, перерезаю дорогу воздуху, он живой, и я оживаю тоже. Всё вокруг надрывается болью. Я отступаю, отступаю, я исчезаю.
Совершенно ослепнув, я выбираюсь из здания, крики и шум то достигают меня, то исчезают под волнами тишины. Они ищут Кадо, но они видят его на своих приборах, ведь он где-то там. Не хочу видеть. Не хочу знать. Я обрываю узорную нить, выхожу на воздух, вдыхаю снег — он чуть горький, но прохлада освежает меня. Моя судьба уничтожена, её больше нет, и я шагаю свободно. У меня много сил. Я иду и иду, обнимая лютню, а снежинки царапают кожу. Мне хотелось бы знать, правдой ли было видение, подаренное Рисэй, или она хотела меня успокоить. Я жажду узнать, но боюсь правды. Может быть, она не хотела, чтобы я узнал правду — видение хрустит под ногами, будто тонкий лёд, и я прибавляю шаг. В какой-то момент воздух теплеет, обнимает меня таким родным прикосновением, что я не могу сделать больше ни шагу. Я растворяюсь в осеннем дожде.
Осень минула, и Гро нас покинул,
В небе Таэльса рыдает о нем.
Плачьте с ней вместе — зима впереди,
Бог наш погиб, чтоб воскреснуть весной,
С первыми травами вновь расцвести.
Лютни стихают, меняются песни,
Сказанья текут через стужу зимы.
Но только помни — наш бог возродится,
Его встретим пляской и радостным гимном,
Ленты взовьются и жизнь закипит.
Возвращение
Вода шумит, она шепчет, и чудится — её шёпот поднимается и опадает, как мелодия, что слышится издалека и звучит повсюду. Дождь перебирает струны под моей кожей, дождь струится сквозь меня, смывает мои шаги ещё до того, как я прикасаюсь к земле. И с каждым шагом мне легче. Я обут с старые ботинки, на левом — извилистая трещина, позже она отберёт у меня голос, но я не собираюсь ни с кем говорить, никогда больше, никогда. Мне достаточно того тепла, ещё не иссякшего, полноводного дыхания лета, что слышится в этом дожде.
Тепла, вновь обнимающего меня даже в таком ненастье.
Чистоты, что даже меня делает новым и чистым.
И возвращения.
Я вернулся в Истейн. Я пересёк смерть, преодолел и уничтожил то, что страшнее смерти, разрушил предательскую судьбу и вернулся. Я вернулся.
Я бреду сквозь струи дождя, ещё не жестокие, ещё пропитанные теплом, ласковые, и в звучании их мне слышатся голоса.
Дрожащие, белёсые огни старых прожекторов, выставленные на краю сцены, разделяют нас. Как искажённое, истерзанное отражение прошлого, того, где передо мной стояли переплетённые лентами свечи. Ты, ставшая волной, видишь ли теперь, от чего я тебя спас? Нет, конечно же. Ты не видишь. Ты далеко, под звенящими звёздами, ожидаешь зимних дождей. Я всё сделал правильно.
Тишина раскаляется, длится, заполняет зал. Все уставились на меня, готовые растерзать. Я улыбаюсь. Как рэйна. Дышу глубоко.
И отпускаю чёрный узор на волю, позволяю ему расти, рвать мою кожу, изменять меня, превращать во что-то иное, в то, чем я не желал становиться, я готов стать сейчас, но моя воля — бескрайняя, и я не выпускаю голод из сердца. Я не никого отсюда не выпущу.
Лютня молчит, сдерживаемая моей ладонью, но тишина осыпается пыльным крошевом, мой голод заполняет всё, я не желаю к ним прикасаться, но это не нужно — оно опутывает их, сжимает, раздирает вены, затопляет глаза солью и холодом, я вгрызаюсь в землю, я градом падаю с неба, я опутываю их сердца, мы все вместе погружаемся на немыслимую глубину. На такой глубине не различить, что отвратительно, что прекрасно — и я могу увести их глубже, глубже, глубже любого мыслимого предела. Они исчезают. Волны сминают их, карта уводит их от собственных тел в непроглядную даль. Обратно во времени. Туда, где они должны были остаться. Туда, где Рисэй. Яркой вспышкой, пронзительным всполохом Рисэй проносится сквозь меня, бесконечный, бездонный удар сердца мы совсем едины, и я так хочу остановить пульс, останься со мной, останься со мной, останься, останься, я вижу то, что видит она — горящий, страдающий, но чистый мир, полыхающее золотом море. Она жива. Она выбралась, над ней небо. Сокрушительным порывом она вырывает из моего сердца Кадо, все его следы и отпечатки, и всё меркнет, Рисэй исчезает, не могу больше сдерживаться, пальцы летят по струнам, но я ничего не слышу. Не слышу, когда распахиваются двери зала, когда вскипают кровавые брызги в моей глубине. «Уходи» — шепчет Рисэй издалека, но я не хочу бежать. Я устал.«Уходи, или всё было зря. Ты свободен. Ты можешь что угодно». Всё потемнело от крови. Взгляд, перечёркнутый чёрным, встречается с моим, он живой, он изумлён. Только что видел Кадо, а теперь Кадо исчез. Человек из хищной машины вскидывает оружие, но я затягиваю один из путей карты на его шее, перерезаю дорогу воздуху, он живой, и я оживаю тоже. Всё вокруг надрывается болью. Я отступаю, отступаю, я исчезаю.
Совершенно ослепнув, я выбираюсь из здания, крики и шум то достигают меня, то исчезают под волнами тишины. Они ищут Кадо, но они видят его на своих приборах, ведь он где-то там. Не хочу видеть. Не хочу знать. Я обрываю узорную нить, выхожу на воздух, вдыхаю снег — он чуть горький, но прохлада освежает меня. Моя судьба уничтожена, её больше нет, и я шагаю свободно. У меня много сил. Я иду и иду, обнимая лютню, а снежинки царапают кожу. Мне хотелось бы знать, правдой ли было видение, подаренное Рисэй, или она хотела меня успокоить. Я жажду узнать, но боюсь правды. Может быть, она не хотела, чтобы я узнал правду — видение хрустит под ногами, будто тонкий лёд, и я прибавляю шаг. В какой-то момент воздух теплеет, обнимает меня таким родным прикосновением, что я не могу сделать больше ни шагу. Я растворяюсь в осеннем дожде.
Осень минула, и Гро нас покинул,
В небе Таэльса рыдает о нем.
Плачьте с ней вместе — зима впереди,
Бог наш погиб, чтоб воскреснуть весной,
С первыми травами вновь расцвести.
Лютни стихают, меняются песни,
Сказанья текут через стужу зимы.
Но только помни — наш бог возродится,
Его встретим пляской и радостным гимном,
Ленты взовьются и жизнь закипит.
Возвращение
Вода шумит, она шепчет, и чудится — её шёпот поднимается и опадает, как мелодия, что слышится издалека и звучит повсюду. Дождь перебирает струны под моей кожей, дождь струится сквозь меня, смывает мои шаги ещё до того, как я прикасаюсь к земле. И с каждым шагом мне легче. Я обут с старые ботинки, на левом — извилистая трещина, позже она отберёт у меня голос, но я не собираюсь ни с кем говорить, никогда больше, никогда. Мне достаточно того тепла, ещё не иссякшего, полноводного дыхания лета, что слышится в этом дожде.
Тепла, вновь обнимающего меня даже в таком ненастье.
Чистоты, что даже меня делает новым и чистым.
И возвращения.
Я вернулся в Истейн. Я пересёк смерть, преодолел и уничтожил то, что страшнее смерти, разрушил предательскую судьбу и вернулся. Я вернулся.
Я бреду сквозь струи дождя, ещё не жестокие, ещё пропитанные теплом, ласковые, и в звучании их мне слышатся голоса.
Страница 31 из 35
