Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 19006
Голоса моей семьи. Тин и Кэтэр поют где-то так далеко, в тех краях, что ещё несколько недель будут ждать этой воды, в тех краях, где осень наступит нескоро. Они поют, соединив ладони, никто не смеет вдохнуть, когда их голоса звучат, и я вижу, я чувствую — рядом с ними мне никогда не было места, я лишний. Но мне не грустно. Я всё равно с ними. Я вернулся в Истейн.
Я хочу вглядеться в него, хочу различить берег, который привёл меня к мёртвым землям, если я возвращаюсь той же дорогой, можно представить, что всё это не случилось, что я перешагнул это время, или вращался в его потоке до головокружения. Или — есть легенда получше — я нашёл Храм, он явился мне, но, как это всегда бывает с недостойными полукровками, стены из огня не возвысились надо мной, Спектр не закружил меня в вихре между мирами, я увидел кошмар, или Спектр, когда я коснулся его, стал чёрным, стал не сплетеньем дорог, но пропастью, а Храм обрушился. Я хрипло смеюсь, я хочу обратиться к тем, кто шептал мне из жарких джунглей «ты не справишься», «тебе не по силам», я хочу закричать — вы отпустили его, а я его уничтожил! Я почти слышу напряжённое ответное их молчание, протяжное, как опустевшая равнина. Прибита трава, все тропы размыты ливнем, всё притаилось, всё ждёт, и они ждут, попытаюсь ли я приблизиться, захочу ли к ним прикоснуться. Рэйна. Они молчат, словно не видят меня, словно я не существую, словно я — не часть их дыхания. Холоднее, змеистей дождь. Величественна, огромна и молчалива протянувшаяся передо мной земля, разделяющее нас молчание. В таком молчании, возможно, и теряют веру, от такой тишины и бегут, наверное, к северу, к землям предателей, к их исступлённым огням, к их неумолчно гремящим ночам. Но я другой, и рождён я не для Истэйна, для меня они всегда молчали, и мне никогда не важен был их ответ, не важно, кто они, что будет с ними, справедлив я или же прав — я хочу выбраться из дождя, я хочу видеть Истэйн, я хочу играть для него и хочу, чтобы все слышали — мы должны оставаться в его сердце, мы не должны покидать его, только мы можем его защитить. Я хочу склониться к Фрэе, хочу коснуться губами её виска, прошептать: «Не печалься». Он не стоил её. Он не должен был к ней прикасаться. И лучше бы они не встретились никогда. Но они встретились, и я здесь, и я принесу в Истэйн свою музыку. Потому что хоть и рождён я не для Истэйна — но я люблю его всем сердцем.
Тёмные очертания чьей-то повозки, влажные отпечатки копыт в земле, скрип колёс, от предосенней измороси почти жалобный — я чувствую это вдали, или хочу чувствовать, или хочу разглядеть. И струны, и отчаянно-летние песни, и шум барабанов — я чувствую, или желаю, желаю с неистовой жаждой. Но вокруг лишь тёмная вода, заливает глаза, уносит мой голос в высокие волны. Пусть так. Всё хорошо. Я вернулся.
Осень минула, и Гро нас покинул,
В небе Таэльса рыдает о нем.
Плачьте с ней вместе — зима впереди,
Бог наш погиб, чтоб воскреснуть весной,
С первыми травами вновь расцвести.
Лютни стихают, меняются песни,
Сказанья текут через стужу зимы.
Но только помни — наш бог возродится,
Его встретим пляской и радостным гимном,
Ленты взовьются и жизнь закипит.
Музыка
Небо медленно, медленно кружится, опалённое следом заката. Атендра плывёт в сиреневой тишине, оставляя кровавый след. Таэльса ещё беззаботна. Таэльса ещё не плачет, взгляд её ясен — лазурный, пронзительный, невесомо скользящий в волнах — там, где она смотрится в наше море, отражаются её миражи и мечты. Воздух спелый и сладкий, подставив лицо вечернему свету, я чувствую, как он струится по коже, окрашивая меня и мою непроглядно-чёрную карту оттенками цветущего неба. Истэйн тихо дрейфует сквозь время, Истэйн отдыхает от бурь и готовится к бурям.
— Я напишу об этом, — обещаю я тихо, — однажды всё это будет звучать. Фрэя говорила мне, нужно записывать музыку, но это было мне скучно, я был беспечен, никого не видел, кроме себя.
Мы с Рисэй сидим, соприкасаясь плечами. Я чувствую, её локон щекочет мне шею. Мы на крыше — она рассказала, у неё дома множество крыш для безделья и созерцанья закатов, и потому мы оказались здесь.
— Нет. Тебе нужно было скрываться, ты был как зерно под землёй среди зимы. Ты погиб бы, если бы был беспечен. Теперь всё хорошо.
Я киваю, хотя прошлое представляется отсюда таким непроглядным, что не могу понять — права ли она, или жалеет меня. Прошлое словно присыпано землёй. Небо вокруг гаснет и расцветает, словно годы проходят над нами, а прожитое мной обращается в звуки. Мы с Рисэй не смотрим друг на друга. Наше соучастие, наше сочувствие друг другу не может быть более полным. С острым коварством лопнувшей лески меня обжигает вопрос: «Ты спаслась? Ты показала мне правду? Где ты теперь?» — но я успеваю удержать его и затем потерять. Она показала, то что хотела мне показать.
Я хочу вглядеться в него, хочу различить берег, который привёл меня к мёртвым землям, если я возвращаюсь той же дорогой, можно представить, что всё это не случилось, что я перешагнул это время, или вращался в его потоке до головокружения. Или — есть легенда получше — я нашёл Храм, он явился мне, но, как это всегда бывает с недостойными полукровками, стены из огня не возвысились надо мной, Спектр не закружил меня в вихре между мирами, я увидел кошмар, или Спектр, когда я коснулся его, стал чёрным, стал не сплетеньем дорог, но пропастью, а Храм обрушился. Я хрипло смеюсь, я хочу обратиться к тем, кто шептал мне из жарких джунглей «ты не справишься», «тебе не по силам», я хочу закричать — вы отпустили его, а я его уничтожил! Я почти слышу напряжённое ответное их молчание, протяжное, как опустевшая равнина. Прибита трава, все тропы размыты ливнем, всё притаилось, всё ждёт, и они ждут, попытаюсь ли я приблизиться, захочу ли к ним прикоснуться. Рэйна. Они молчат, словно не видят меня, словно я не существую, словно я — не часть их дыхания. Холоднее, змеистей дождь. Величественна, огромна и молчалива протянувшаяся передо мной земля, разделяющее нас молчание. В таком молчании, возможно, и теряют веру, от такой тишины и бегут, наверное, к северу, к землям предателей, к их исступлённым огням, к их неумолчно гремящим ночам. Но я другой, и рождён я не для Истэйна, для меня они всегда молчали, и мне никогда не важен был их ответ, не важно, кто они, что будет с ними, справедлив я или же прав — я хочу выбраться из дождя, я хочу видеть Истэйн, я хочу играть для него и хочу, чтобы все слышали — мы должны оставаться в его сердце, мы не должны покидать его, только мы можем его защитить. Я хочу склониться к Фрэе, хочу коснуться губами её виска, прошептать: «Не печалься». Он не стоил её. Он не должен был к ней прикасаться. И лучше бы они не встретились никогда. Но они встретились, и я здесь, и я принесу в Истэйн свою музыку. Потому что хоть и рождён я не для Истэйна — но я люблю его всем сердцем.
Тёмные очертания чьей-то повозки, влажные отпечатки копыт в земле, скрип колёс, от предосенней измороси почти жалобный — я чувствую это вдали, или хочу чувствовать, или хочу разглядеть. И струны, и отчаянно-летние песни, и шум барабанов — я чувствую, или желаю, желаю с неистовой жаждой. Но вокруг лишь тёмная вода, заливает глаза, уносит мой голос в высокие волны. Пусть так. Всё хорошо. Я вернулся.
Осень минула, и Гро нас покинул,
В небе Таэльса рыдает о нем.
Плачьте с ней вместе — зима впереди,
Бог наш погиб, чтоб воскреснуть весной,
С первыми травами вновь расцвести.
Лютни стихают, меняются песни,
Сказанья текут через стужу зимы.
Но только помни — наш бог возродится,
Его встретим пляской и радостным гимном,
Ленты взовьются и жизнь закипит.
Музыка
Небо медленно, медленно кружится, опалённое следом заката. Атендра плывёт в сиреневой тишине, оставляя кровавый след. Таэльса ещё беззаботна. Таэльса ещё не плачет, взгляд её ясен — лазурный, пронзительный, невесомо скользящий в волнах — там, где она смотрится в наше море, отражаются её миражи и мечты. Воздух спелый и сладкий, подставив лицо вечернему свету, я чувствую, как он струится по коже, окрашивая меня и мою непроглядно-чёрную карту оттенками цветущего неба. Истэйн тихо дрейфует сквозь время, Истэйн отдыхает от бурь и готовится к бурям.
— Я напишу об этом, — обещаю я тихо, — однажды всё это будет звучать. Фрэя говорила мне, нужно записывать музыку, но это было мне скучно, я был беспечен, никого не видел, кроме себя.
Мы с Рисэй сидим, соприкасаясь плечами. Я чувствую, её локон щекочет мне шею. Мы на крыше — она рассказала, у неё дома множество крыш для безделья и созерцанья закатов, и потому мы оказались здесь.
— Нет. Тебе нужно было скрываться, ты был как зерно под землёй среди зимы. Ты погиб бы, если бы был беспечен. Теперь всё хорошо.
Я киваю, хотя прошлое представляется отсюда таким непроглядным, что не могу понять — права ли она, или жалеет меня. Прошлое словно присыпано землёй. Небо вокруг гаснет и расцветает, словно годы проходят над нами, а прожитое мной обращается в звуки. Мы с Рисэй не смотрим друг на друга. Наше соучастие, наше сочувствие друг другу не может быть более полным. С острым коварством лопнувшей лески меня обжигает вопрос: «Ты спаслась? Ты показала мне правду? Где ты теперь?» — но я успеваю удержать его и затем потерять. Она показала, то что хотела мне показать.
Страница 32 из 35
