Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 19007
Когда-нибудь я узнаю правду, но сейчас я чувствую, что молчание — единственный способ продлить наше время вместе. И я молчу. Приближается грохот дождя, ещё сумрачный, но неотвратимый. Я перебираю струны, и струны запоминают.
— Нужно дать ему лютню или гитару, — звучит где-то за дождём, где-то на краю осени, — посмотрим, что получится.
Два голоса надо мной то прикасаются к музыке, вплетаясь в её мотив — как легкомысленная свирель может парить над тёмным звучанием клавиш, то уносятся от меня, оставляя в одиночестве где-то на перепутье. Струны, отчаянно-летние песни, шум барабанов — те люди, с которыми я мечтал встретиться, покидая дом, те люди, с которыми я разминулся, отправившись к северу, которых так неистово желал найти, пробираясь сквозь дождь. Возможно ли это? Я знаю, рэйна умеют находить верный путь в самой кромешной тьме, им подвластно убедить мир следовать этому пути, но возможно ли это для меня? Я не рэйна. Я рождён не для Истэйна. Но я люблю его всем сердцем. Но Рисэй сказала «Ты можешь что угодно». А Истэйн услышал моё признание.
И когда голоса вновь приближаются, я выныривают из музыки, на ощупь, не давая себе времени усомниться в том, что желание моё сбылось, не позволяя ему обратиться в мираж, несбыточный сон.
— Смотри, он всё же живой! — восклицает юноша, сердце которого гремит барабанным боем, я ловлю его ладонь, как последний глоток воды в засыхающем мире, и моё прошлое исчезает в могильной тьме, забытое, сброшенное, больше меня не тяготит. Его подруга смеётся — дивный и чистый голос, сколько искристости в нём, сколько песен, я вдыхаю этот смех и улыбаюсь ответно, ещё не различая ничего вокруг. Сбылось. Я нашёл их. Я остаюсь с ними.
Это был зимний дом — два этажа, длинные комнаты, чуть слышный скрип досок, огонь беспокойно бьётся возле окна, прогоняет ночь, и всё пространство, окружившее дом, представляется до бесконечности тёмным. Где-то за его пределами в круге света, среди колыхающихся лент, звучит музыка семьи Ллэя и Антарэ. Они же остались со мной — это какое-то наказание, Ллэй с кем-то подрался, суть от меня ускользает, я слышу не все слова. Ллэй барабанщик, а Антарэ поёт. Мне так спокойно в кружении их слов, так хорошо, так легко — но я не спешу признаваться в этом. Я не хочу казаться им странным или больным. Без того они нашли меня на какой-то размытой грязной обочине.
— Ничего-ничего, — Ллэй звенит о край стакана тяжёлой бутылью, — сейчас мы тебя вылечим.
Вкус наступившей осени, пёстрый и крепкий, взрывается у меня в голове. Такое вино должно, наверное, навевать первородную нашу грусть — близится время молчания, близится время прощания — но мы смеёмся, или они смеются, а во мне солнечными бликами отзывается их смех. Я стараюсь не прикасаться к ним лишний раз, чтобы не навредить.
— Что же с тобой случилось? — осторожно спрашивает Антарэ. Глаза у неё синие, как темнеющее небо, с отсверками смеха и любопытства. Она старается затенить их, старается быть серьёзной, но я вижу потаённую улыбку в уголках губ. Она рада, что я очнулся, ей больше не грустно, что их оставили дома. Я должен рассказать что-то нестрашное.
— Вы были в Лоран-Аллери? — спрашиваю я осторожно.
— Давно уже! — откликается Ллэй, снова наполняя стаканы. — Мы там редко бываем.
Как славно. Я опускаю глаза, мне не хочется врать, но я не смогу объяснить. Не сегодня. Наверное, уже никогда.
— Я родился там, — вкус осени, печальный и красочный, течёт в моих словах, — хотел путешествовать вместе с Семьёй, я хорошо играю. Но моя мать этого не захотела. Хотела, чтобы я остался где-нибудь рядом, нашла девушку, на которой хотела меня женить. Я бы не вынес такой жизни. Поэтому сбежал. Но получилось всё не очень удачно.
Я печально развожу руками, предлагая им оценить мой потрёпанный вид, результат одиноких скитаний. Ллэй притих, серьёзно смотрит из под светлой, как неровно срезанный летний сноп, чёлки. В глазах Антарэ застыл такой неподдельный ужас, что мне сложно сдержать улыбку. Если бы они знали правду. Их голоса вспыхивают одновременно, наперебой они говорят о своей семье, здесь всё не так, подобного не случится — каждый раз, когда сталкиваются их слова, в комнате всё становится ближе и ярче. Они так увлечены друг другом, но почему-то не вместе. Когда-нибудь я спрошу, почему. Но сейчас для меня лучше, что они так невнимательны, что их голоса сверкают надо мной с таким жаром. Я спрошу, когда моя ложь останется в прошлом. Станет частью нашей истории. Сейчас мне горько от того, что я обманул их. Не помню того, что осталось в могильной тьме, но помню Варэи. Рассветный цветок. Если бы не она, я не нашёл бы в себе сил двинуться с места. Я бы сюда не добрался. Но я не думал об этом тогда. Её отдали мне, и она стала моей. Мне так горько от этой лжи, что я хочу признаться во всём. Я не заслужил их. Они слишком славные. Я должен уйти.
— Теперь всё будет хорошо!
— Нужно дать ему лютню или гитару, — звучит где-то за дождём, где-то на краю осени, — посмотрим, что получится.
Два голоса надо мной то прикасаются к музыке, вплетаясь в её мотив — как легкомысленная свирель может парить над тёмным звучанием клавиш, то уносятся от меня, оставляя в одиночестве где-то на перепутье. Струны, отчаянно-летние песни, шум барабанов — те люди, с которыми я мечтал встретиться, покидая дом, те люди, с которыми я разминулся, отправившись к северу, которых так неистово желал найти, пробираясь сквозь дождь. Возможно ли это? Я знаю, рэйна умеют находить верный путь в самой кромешной тьме, им подвластно убедить мир следовать этому пути, но возможно ли это для меня? Я не рэйна. Я рождён не для Истэйна. Но я люблю его всем сердцем. Но Рисэй сказала «Ты можешь что угодно». А Истэйн услышал моё признание.
И когда голоса вновь приближаются, я выныривают из музыки, на ощупь, не давая себе времени усомниться в том, что желание моё сбылось, не позволяя ему обратиться в мираж, несбыточный сон.
— Смотри, он всё же живой! — восклицает юноша, сердце которого гремит барабанным боем, я ловлю его ладонь, как последний глоток воды в засыхающем мире, и моё прошлое исчезает в могильной тьме, забытое, сброшенное, больше меня не тяготит. Его подруга смеётся — дивный и чистый голос, сколько искристости в нём, сколько песен, я вдыхаю этот смех и улыбаюсь ответно, ещё не различая ничего вокруг. Сбылось. Я нашёл их. Я остаюсь с ними.
Это был зимний дом — два этажа, длинные комнаты, чуть слышный скрип досок, огонь беспокойно бьётся возле окна, прогоняет ночь, и всё пространство, окружившее дом, представляется до бесконечности тёмным. Где-то за его пределами в круге света, среди колыхающихся лент, звучит музыка семьи Ллэя и Антарэ. Они же остались со мной — это какое-то наказание, Ллэй с кем-то подрался, суть от меня ускользает, я слышу не все слова. Ллэй барабанщик, а Антарэ поёт. Мне так спокойно в кружении их слов, так хорошо, так легко — но я не спешу признаваться в этом. Я не хочу казаться им странным или больным. Без того они нашли меня на какой-то размытой грязной обочине.
— Ничего-ничего, — Ллэй звенит о край стакана тяжёлой бутылью, — сейчас мы тебя вылечим.
Вкус наступившей осени, пёстрый и крепкий, взрывается у меня в голове. Такое вино должно, наверное, навевать первородную нашу грусть — близится время молчания, близится время прощания — но мы смеёмся, или они смеются, а во мне солнечными бликами отзывается их смех. Я стараюсь не прикасаться к ним лишний раз, чтобы не навредить.
— Что же с тобой случилось? — осторожно спрашивает Антарэ. Глаза у неё синие, как темнеющее небо, с отсверками смеха и любопытства. Она старается затенить их, старается быть серьёзной, но я вижу потаённую улыбку в уголках губ. Она рада, что я очнулся, ей больше не грустно, что их оставили дома. Я должен рассказать что-то нестрашное.
— Вы были в Лоран-Аллери? — спрашиваю я осторожно.
— Давно уже! — откликается Ллэй, снова наполняя стаканы. — Мы там редко бываем.
Как славно. Я опускаю глаза, мне не хочется врать, но я не смогу объяснить. Не сегодня. Наверное, уже никогда.
— Я родился там, — вкус осени, печальный и красочный, течёт в моих словах, — хотел путешествовать вместе с Семьёй, я хорошо играю. Но моя мать этого не захотела. Хотела, чтобы я остался где-нибудь рядом, нашла девушку, на которой хотела меня женить. Я бы не вынес такой жизни. Поэтому сбежал. Но получилось всё не очень удачно.
Я печально развожу руками, предлагая им оценить мой потрёпанный вид, результат одиноких скитаний. Ллэй притих, серьёзно смотрит из под светлой, как неровно срезанный летний сноп, чёлки. В глазах Антарэ застыл такой неподдельный ужас, что мне сложно сдержать улыбку. Если бы они знали правду. Их голоса вспыхивают одновременно, наперебой они говорят о своей семье, здесь всё не так, подобного не случится — каждый раз, когда сталкиваются их слова, в комнате всё становится ближе и ярче. Они так увлечены друг другом, но почему-то не вместе. Когда-нибудь я спрошу, почему. Но сейчас для меня лучше, что они так невнимательны, что их голоса сверкают надо мной с таким жаром. Я спрошу, когда моя ложь останется в прошлом. Станет частью нашей истории. Сейчас мне горько от того, что я обманул их. Не помню того, что осталось в могильной тьме, но помню Варэи. Рассветный цветок. Если бы не она, я не нашёл бы в себе сил двинуться с места. Я бы сюда не добрался. Но я не думал об этом тогда. Её отдали мне, и она стала моей. Мне так горько от этой лжи, что я хочу признаться во всём. Я не заслужил их. Они слишком славные. Я должен уйти.
— Теперь всё будет хорошо!
Страница 33 из 35
