Эта музыка была глубокой и чёрной — такой чёрной, что солнечный свет вокруг не достигал её дна. Каждый новый звук — новый вираж в стремительном падении. Чтобы не потерять мелодию, Инсэ следил за хаотичным движением собственных пальцев — сквозь темноту, подступающую отовсюду, они казались всполохами бледного мерцания, чуждыми, выскользнувшими из иного мира, осязающими не гладкую кость клавиш, а переменчивые извивы звука…
Добавить в моё избранное
132 мин, 33 сек 19008
— восклицает Антарэ, заметив, как понуро я вглядываюсь в заоконную тьму. Бесконечно пустое пространство, окружившее, обгладывающее дом осенним ветром. Там моё место, там я должен исчезнуть, — Оставайся с нами!
Я слабый. Я не могу отказаться. Слишком долго я этого ждал.
Их семья вернулась, когда утро подкралось к дому совсем близко, но всё ещё выдавало себя лишь дальними отблесками, оставалось невидимым. Сумбурные, прерывистые голоса звучали откуда-то снизу. Ещё не очнувшись полностью, я понял, что задремал, испуганно вскинулся. Сердце гремело, заглушая запальчивый разговор. Сквозь пелену сна я помнил, что, вроде бы, задремал, что Антарэ ещё какое-то время ёрзала на стуле, обжигая Ллэя меткими взглядами, а затем выскользнула за дверь. Ллэй опустошил свой стакан и тоже исчез. Сквозь сон я продолжал наблюдать за домом. Как дитя, Антарэ зарылась в покрывала, спряталась в них. Ллэй не спал — моё сердце повторяло гул его барабанов за стеной, снова и снова он пытался взбежать по крутой лестнице сложного ритма, снова и снова хмель путал его движения, и он соскальзывал вниз, без досады, почти смеясь. Хозяева дома, люди, решившие устроить тихий причал на своём пути — как Фрэя — спали внизу, их сны не достигали меня, лишь их прозрачные тени поднимались ввысь, огибая мою дремотную душу. Пытаясь тайно проследить их путь, вдохнуть их смысл, я погрузился в сон — секунды или часы назад. Уже неважно.
— Так он очнулся!
Дверь грохочет о стену, я стою у окна, всматриваюсь в горизонт, не спешу обернуться. Лоскутное покрывало тяготит плечи, цветные его пятна рассыпались за спиной, как плащ, вышитый множеством неизвестных стран. Я прячу татуировку, вижу, как её отражение на моей щеке сливается с течением отступающей ночи. Смежив веки, я желаю, чтобы с рассветом она исчезла. Но вместо этого чувствую, как исподволь, ещё почти неслышно, скребётся в ней голод. Словно термиты разъедают меня изнутри.
Я отворачиваюсь от окна. Улыбаюсь слабо и робко:
— Очнулся.
Семья стоит передо мной, комната теперь тесней и уютней. Впереди — Ллэй, заспанная Антарэ возле его левого плеча приглаживает встрёпанные во сне тёмные локоны. Рядом с ними — высокая женщина в длинной рубашке с цветным поясом, со смоляными волосами, остриженными до подбородка, с инейным пристальным взглядом. Ещё мужчина, широкоплечий и темноглазый, с густо заросшим лицом — он из породы тех, кто с первого взгляда меня осуждает, уже смотрит так неодобрительно, что я прислоняюсь к ночной прохладе.
— Может, он и не хочет к нам, — гремит он, перебрасывая огромную гитару с одного плеча на другое, — может, он ничего не умеет.
— Я хочу, — отзываюсь я тихо и нагло. Есть и моя вина в том, что подобные ему меня ненавидят, но он часть Семьи, я его ненавидеть не стану, — и умею.
— Что же ты умеешь? — любопытствует ясноглазая женщина, делая ко мне неслышный шаг, выгибая ступню, будто танцует. Когда она подступает ко мне, я вижу остальную Семью, собравшуюся у дверей — их, кажется трое, две девушки и рассеянный юноша, но я не успеваю их рассмотреть. Нужно ответить.
— Я знаю клавиши, знаю любые струны, свирели, литавры и колокольчики. Я справлюсь с любым инструментом, что у вас есть. Я талантливый.
Одна из девушек, стоящих у двери, с множеством лент в тёмных кудрях, смеётся, смех её разлетается по комнате, как серебряные бубенцы:
— Как много всего! А с собой взял только лютню.
Я ловлю её взгляд, в полутьме его не различить, но я ловлю направление, гляжу ей в глаза, пожимаю плечами:
— Я люблю струны.
Она замирает, притихнув, как настороженный зверёк. Ясноглазая женщина рассматривает меня, склонив голову на бок. Все нити в её ладони, я чувствую, как она сплетает их и расплетает, размышляя, нужен ли кто-то ещё:
— Ты и девять струн знаешь?
Я рад, что она спросила. Иногда мне кажется, их уже все забыли, слишком древний это инструмент, слишком капризный, сложный в пути. Но в нём есть все направления. Я люблю его больше прочих. Но, может быть, признаваться в этом рано, и я говорю просто:
— Конечно. Любые струны. Если сможете их достать. Только… я не пою. Не люблю свой голос.
Шумом затоплен осенний приют — пронзительный перезвон стекла, парящие низко, низко над шёпотом голоса — словно мы на корабле, что вот-вот погрузится в пучину. Мы змеимся по залу длинной лентой, тесно спаянной цепью — Пат идёт впереди, встряхивая серебряными каплями на цветном бубне, взмахивая широкими рукавами. Я замыкаю путь, не поднимая головы, искоса озираясь, обнимая мою драгоценную ношу. Девять струн — она их достала.
Этот приют не похож на другой, на первый. Он больше, одной из стен уцепился за маленький город, дороги обтрёпывают лишь самый его край, он для тех, кто покидает дом и для тех, кто возвращается. Под покатой крышей бьются, стремясь к небу, как пленённые воздушные змеи, тоска и радость.
Я слабый. Я не могу отказаться. Слишком долго я этого ждал.
Их семья вернулась, когда утро подкралось к дому совсем близко, но всё ещё выдавало себя лишь дальними отблесками, оставалось невидимым. Сумбурные, прерывистые голоса звучали откуда-то снизу. Ещё не очнувшись полностью, я понял, что задремал, испуганно вскинулся. Сердце гремело, заглушая запальчивый разговор. Сквозь пелену сна я помнил, что, вроде бы, задремал, что Антарэ ещё какое-то время ёрзала на стуле, обжигая Ллэя меткими взглядами, а затем выскользнула за дверь. Ллэй опустошил свой стакан и тоже исчез. Сквозь сон я продолжал наблюдать за домом. Как дитя, Антарэ зарылась в покрывала, спряталась в них. Ллэй не спал — моё сердце повторяло гул его барабанов за стеной, снова и снова он пытался взбежать по крутой лестнице сложного ритма, снова и снова хмель путал его движения, и он соскальзывал вниз, без досады, почти смеясь. Хозяева дома, люди, решившие устроить тихий причал на своём пути — как Фрэя — спали внизу, их сны не достигали меня, лишь их прозрачные тени поднимались ввысь, огибая мою дремотную душу. Пытаясь тайно проследить их путь, вдохнуть их смысл, я погрузился в сон — секунды или часы назад. Уже неважно.
— Так он очнулся!
Дверь грохочет о стену, я стою у окна, всматриваюсь в горизонт, не спешу обернуться. Лоскутное покрывало тяготит плечи, цветные его пятна рассыпались за спиной, как плащ, вышитый множеством неизвестных стран. Я прячу татуировку, вижу, как её отражение на моей щеке сливается с течением отступающей ночи. Смежив веки, я желаю, чтобы с рассветом она исчезла. Но вместо этого чувствую, как исподволь, ещё почти неслышно, скребётся в ней голод. Словно термиты разъедают меня изнутри.
Я отворачиваюсь от окна. Улыбаюсь слабо и робко:
— Очнулся.
Семья стоит передо мной, комната теперь тесней и уютней. Впереди — Ллэй, заспанная Антарэ возле его левого плеча приглаживает встрёпанные во сне тёмные локоны. Рядом с ними — высокая женщина в длинной рубашке с цветным поясом, со смоляными волосами, остриженными до подбородка, с инейным пристальным взглядом. Ещё мужчина, широкоплечий и темноглазый, с густо заросшим лицом — он из породы тех, кто с первого взгляда меня осуждает, уже смотрит так неодобрительно, что я прислоняюсь к ночной прохладе.
— Может, он и не хочет к нам, — гремит он, перебрасывая огромную гитару с одного плеча на другое, — может, он ничего не умеет.
— Я хочу, — отзываюсь я тихо и нагло. Есть и моя вина в том, что подобные ему меня ненавидят, но он часть Семьи, я его ненавидеть не стану, — и умею.
— Что же ты умеешь? — любопытствует ясноглазая женщина, делая ко мне неслышный шаг, выгибая ступню, будто танцует. Когда она подступает ко мне, я вижу остальную Семью, собравшуюся у дверей — их, кажется трое, две девушки и рассеянный юноша, но я не успеваю их рассмотреть. Нужно ответить.
— Я знаю клавиши, знаю любые струны, свирели, литавры и колокольчики. Я справлюсь с любым инструментом, что у вас есть. Я талантливый.
Одна из девушек, стоящих у двери, с множеством лент в тёмных кудрях, смеётся, смех её разлетается по комнате, как серебряные бубенцы:
— Как много всего! А с собой взял только лютню.
Я ловлю её взгляд, в полутьме его не различить, но я ловлю направление, гляжу ей в глаза, пожимаю плечами:
— Я люблю струны.
Она замирает, притихнув, как настороженный зверёк. Ясноглазая женщина рассматривает меня, склонив голову на бок. Все нити в её ладони, я чувствую, как она сплетает их и расплетает, размышляя, нужен ли кто-то ещё:
— Ты и девять струн знаешь?
Я рад, что она спросила. Иногда мне кажется, их уже все забыли, слишком древний это инструмент, слишком капризный, сложный в пути. Но в нём есть все направления. Я люблю его больше прочих. Но, может быть, признаваться в этом рано, и я говорю просто:
— Конечно. Любые струны. Если сможете их достать. Только… я не пою. Не люблю свой голос.
Шумом затоплен осенний приют — пронзительный перезвон стекла, парящие низко, низко над шёпотом голоса — словно мы на корабле, что вот-вот погрузится в пучину. Мы змеимся по залу длинной лентой, тесно спаянной цепью — Пат идёт впереди, встряхивая серебряными каплями на цветном бубне, взмахивая широкими рукавами. Я замыкаю путь, не поднимая головы, искоса озираясь, обнимая мою драгоценную ношу. Девять струн — она их достала.
Этот приют не похож на другой, на первый. Он больше, одной из стен уцепился за маленький город, дороги обтрёпывают лишь самый его край, он для тех, кто покидает дом и для тех, кто возвращается. Под покатой крышей бьются, стремясь к небу, как пленённые воздушные змеи, тоска и радость.
Страница 34 из 35
