20 апреля. Московская область, г. Межевск. Городской парк. 16:50.
Добавить в моё избранное
110 мин, 20 сек 8173
Придется терпеть.
При этом утро задалось отнюдь не таким промозглым и удушливо сырым, как раньше. Оно скорее напоминало старый детский калейдоскоп, в котором лишь помутнело стеклышко, отчего смазались и поистерлись краски. Некогда тяжелое серое небо значительно приподнялось над крышами домов и уже не так сильно давило на голову. В нем можно было отыскать некоторые просветы и даже солнце в попытке пробиться сквозь ватную пелену. Оно выглядело как размытое желтое пятно на засаленной простынке в дешевой гостинице. Дождя вроде как не ожидалось, дул приятный теплый ветерок и вместе с этим казалось, что весна, хоть без особого на то желания и через силу, но все же решила вернуться на улицы унылого города.
Само кладбище находилось на окраине Межевска с противоположной стороны оврага, обрезающего короткие тупиковые переулки. Семенов наблюдал за панихидой со стороны, стараясь не попадаться на глаза немногочисленным собравшимся. Прощание с Таней было не долгим и тихим, без лишних слов, банальных пожеланий покоя и мира. Ближе всех у гроба стояла бледная от горя мать, рядом с ней мужчина средних лет в черной куртке и брюках, видимо друг или коллега по работе. Чуть дальше печальные лица одноклассников и друзей. Все выглядело обычно и с виду ничем не отличались от других похорон. Однако во всей этой скорбной картине ему показались странными два обстоятельства, на которые Семенов не обратил бы внимания, не будь он хорошим психологом. Первое — это то, что Стрельникова старалась держаться в стороне от остальных. Оно и понятно, из всех собравшихся она была единственной, кроме ее родной матери, кто переживал гибель Тани по-настоящему тяжело и близко, и по всей видимости их присутствие здесь сильно раздражало ее. Более того, она скорее ненавидела тех, кто хотел считать себя другом покойной, хотя на самом деле им никогда не был. Второе — это, мягко говоря, «нетипичный» взгляд убитой горем Любови Анатольевны, который собственно и заинтересовал его больше всего. Переполненные скорбной тоской и болью, ее глаза смотрели слегка в сторону и никак не на лицо мертвой дочери. В них, как в музыке Клинта Мэнсэла («OST Requiem for a dream» — прим. авт.), помимо общей мелодии играли совсем другие, едва различимые мотивы. Это было больше похоже на страх и одновременно на отчаянный стыд. Перед кем? За что? Трудно так сходу определить, поэтому стоило бы принять на заметку. Факт лишь подталкивал на размышления, но выводы следует делать только после выяснения всех обстоятельств. Ясно одно: дамочка что-то знает и скрывает, опасаясь огласки. Прибегать к методам агентов ФБР и допрашивать ее у«неостывшего» тела дочери — предел цинизма голливудских режиссеров. Семенов этим не страдал, поэтому разговор с ней решил отложить на два-три дня.
После всех прощальных слов двое нетрезвых рабочих накрыли Таню черной крышкой и со всей осторожностью опустили в могилу. Туда же положили несколько алых гвоздик, и в след уходящей стали падать горсти холодной земли от каждого присутствующего. Все прощальные ритуалы были исполнены и люди начали понемногу и неспешно расходиться. Мнимые друзья-одноклассники продолжая исполнять траурные гримасы на лицах потянулись к выходу, за ними последовала и мать погибшей, в моральной усталости опираясь на сильное мужское плечо своего сочувствующего коллеги. Дабы не вызвать лишних разговоров, последним уходил Семенов, стараясь оставаться на приличном расстоянии от остальных.
— Специальный агент, — окликнул его тихий голос.
Он обернулся и увидел Стрельникову, стоящую возле заросшего кустами дерева. Сам он даже не заметил, как она пропала из виду. Лена подошла к нему ближе:
— Вы простите мне, что я вам тогда наговорила в машине. Я… Короче, я не права. Это действительно ваша работа и все такое.
— Да ладно тебе, — ответил он, принимая ее извинения. — Я все понимаю.
— Я знаю, что вела себя как идиотка, поэтому мне правда стыдно за свое поведение.
«Интересно, с чего вдруг такие откровения? — подумал про себя Семенов. — У девочки на скорбной почве крыша отъехала? Истерики закатывать она может, а вот извиняться совсем не в ее правилах. И это точно не из чувства стыда или неожиданно проснувшейся совести. Такой функции в ее подростковом девайсе вообще не прописано.»
— Тебя подвести? — спросил он, понимая, что их разговор заходит в тупик неловкого молчания.
— Нет, не надо. Я на своей машине.
— Понятно, — подвел он со значением неодобрения ее катаний за рулем без прав. — Ладно, тогда пока!
Семенов развернулся и без лишних слов направился к выходу.
— А вот это действительно обидно, — тихо произнесла она вслед, понимая, что сейчас ее просто послали.
28 апреля. Московская область, г. Межевск. Ул. Мира. 16:15.
Поколесив немного по улицам мрачного города, от безделья Семенов зашел в одну кафешку с названием «Ностальгия». Его приятно удивила тихая уютная обстановочка внутри.
При этом утро задалось отнюдь не таким промозглым и удушливо сырым, как раньше. Оно скорее напоминало старый детский калейдоскоп, в котором лишь помутнело стеклышко, отчего смазались и поистерлись краски. Некогда тяжелое серое небо значительно приподнялось над крышами домов и уже не так сильно давило на голову. В нем можно было отыскать некоторые просветы и даже солнце в попытке пробиться сквозь ватную пелену. Оно выглядело как размытое желтое пятно на засаленной простынке в дешевой гостинице. Дождя вроде как не ожидалось, дул приятный теплый ветерок и вместе с этим казалось, что весна, хоть без особого на то желания и через силу, но все же решила вернуться на улицы унылого города.
Само кладбище находилось на окраине Межевска с противоположной стороны оврага, обрезающего короткие тупиковые переулки. Семенов наблюдал за панихидой со стороны, стараясь не попадаться на глаза немногочисленным собравшимся. Прощание с Таней было не долгим и тихим, без лишних слов, банальных пожеланий покоя и мира. Ближе всех у гроба стояла бледная от горя мать, рядом с ней мужчина средних лет в черной куртке и брюках, видимо друг или коллега по работе. Чуть дальше печальные лица одноклассников и друзей. Все выглядело обычно и с виду ничем не отличались от других похорон. Однако во всей этой скорбной картине ему показались странными два обстоятельства, на которые Семенов не обратил бы внимания, не будь он хорошим психологом. Первое — это то, что Стрельникова старалась держаться в стороне от остальных. Оно и понятно, из всех собравшихся она была единственной, кроме ее родной матери, кто переживал гибель Тани по-настоящему тяжело и близко, и по всей видимости их присутствие здесь сильно раздражало ее. Более того, она скорее ненавидела тех, кто хотел считать себя другом покойной, хотя на самом деле им никогда не был. Второе — это, мягко говоря, «нетипичный» взгляд убитой горем Любови Анатольевны, который собственно и заинтересовал его больше всего. Переполненные скорбной тоской и болью, ее глаза смотрели слегка в сторону и никак не на лицо мертвой дочери. В них, как в музыке Клинта Мэнсэла («OST Requiem for a dream» — прим. авт.), помимо общей мелодии играли совсем другие, едва различимые мотивы. Это было больше похоже на страх и одновременно на отчаянный стыд. Перед кем? За что? Трудно так сходу определить, поэтому стоило бы принять на заметку. Факт лишь подталкивал на размышления, но выводы следует делать только после выяснения всех обстоятельств. Ясно одно: дамочка что-то знает и скрывает, опасаясь огласки. Прибегать к методам агентов ФБР и допрашивать ее у«неостывшего» тела дочери — предел цинизма голливудских режиссеров. Семенов этим не страдал, поэтому разговор с ней решил отложить на два-три дня.
После всех прощальных слов двое нетрезвых рабочих накрыли Таню черной крышкой и со всей осторожностью опустили в могилу. Туда же положили несколько алых гвоздик, и в след уходящей стали падать горсти холодной земли от каждого присутствующего. Все прощальные ритуалы были исполнены и люди начали понемногу и неспешно расходиться. Мнимые друзья-одноклассники продолжая исполнять траурные гримасы на лицах потянулись к выходу, за ними последовала и мать погибшей, в моральной усталости опираясь на сильное мужское плечо своего сочувствующего коллеги. Дабы не вызвать лишних разговоров, последним уходил Семенов, стараясь оставаться на приличном расстоянии от остальных.
— Специальный агент, — окликнул его тихий голос.
Он обернулся и увидел Стрельникову, стоящую возле заросшего кустами дерева. Сам он даже не заметил, как она пропала из виду. Лена подошла к нему ближе:
— Вы простите мне, что я вам тогда наговорила в машине. Я… Короче, я не права. Это действительно ваша работа и все такое.
— Да ладно тебе, — ответил он, принимая ее извинения. — Я все понимаю.
— Я знаю, что вела себя как идиотка, поэтому мне правда стыдно за свое поведение.
«Интересно, с чего вдруг такие откровения? — подумал про себя Семенов. — У девочки на скорбной почве крыша отъехала? Истерики закатывать она может, а вот извиняться совсем не в ее правилах. И это точно не из чувства стыда или неожиданно проснувшейся совести. Такой функции в ее подростковом девайсе вообще не прописано.»
— Тебя подвести? — спросил он, понимая, что их разговор заходит в тупик неловкого молчания.
— Нет, не надо. Я на своей машине.
— Понятно, — подвел он со значением неодобрения ее катаний за рулем без прав. — Ладно, тогда пока!
Семенов развернулся и без лишних слов направился к выходу.
— А вот это действительно обидно, — тихо произнесла она вслед, понимая, что сейчас ее просто послали.
28 апреля. Московская область, г. Межевск. Ул. Мира. 16:15.
Поколесив немного по улицам мрачного города, от безделья Семенов зашел в одну кафешку с названием «Ностальгия». Его приятно удивила тихая уютная обстановочка внутри.
Страница 20 из 32
