— Ну что? — спросил механик.
Добавить в моё избранное
116 мин, 47 сек 3198
— достигало ушей Ивана кое-что из реплик Александры, не относящихся к делу.
— Так он у тебя сидит? — рассеянно спросил Иван.
— Нет. Отсидел уже. Только совсем бессовестный вышел.
— Мишкин отец?
— Отец… — Она опять сморщила нос и выдвинула губу. Ивану до смерти захотелось ее за эту губу ухватить. Губами. — Отец. Но ушел от ответственности, — сказала она.
— Черт. Ручка не пишет. Другая есть?
— В столе. Я такая, как ты была. Может, на год моложе. А он… Обещал, что не сделает больно — сделал. Обещал, что не сделает ребенка — сделал! Обещал, что не сделает ноги — сделал!
Она с четверть минуты смотрела в лицо Ивана почти что с детской обидой, потом опять уперла локоток в столешницу, подперла рукой голову. Нет, определенно она ничего. Можно с ней что-нибудь закрутить. Занять свое место в ее мирке — между Микки Рурком и Микки Маусом.
Еще раз: дата — труп, дата — труп. Там, где против даты трупа не было, Иван даже прочерк ставить не стал, уверенный, что если копнуть, то и труп отыщется. В любом из других четырех цехов. Или вообще за территорией предприятия.
Кроме сварщика и фасовщицы была еще крановщица, электрик, слесарь. Были и другие профессии.
— Да, — вспомнила Шурочка. — Можешь на ноябрь нормировщицу записать. В ноябре ее угораздило. А в журнале нет, потому что ей спецодежда не положена. А не положена — потому что в конторе сидит. В своем, самом красивом, на работу приходит. Приходила, — поправилась она.
— Число? — быстро спросил Иван.
— Не помню. Но сразу же после праздников.
— Числа десятого?
— Так ты думаешь, не совпадения?
— Да ты сама посмотри, — ткнул ее носом Иван в свой список. — Мрут с регулярностью месячных.
— У меня месячные только что прошли. Думаешь, это я их мочу?
— Ни на кого я не думаю, — сказал Иван. — Ни следов, ни умысла. Не за нарушения же трудовой дисциплины мочит их случай. Или бог. Ни на кого я не думаю. Слушай, а те, другие, тоже ночью?
— Да, — сказала Шурочка. Но тут же поправилась. — Нет. В основном — ночью. Но, например, Коробко — среди бела дня.
— И свидетели были?
— Как же, были. Полно. Вагон на склад подавали под разгрузку. На эстакаду. Она с эстакады прямо на рельсы и бросилась. Эстакада полтора метра. Грузчики видели. Она учетчица была.
— Так сама, что ли бросилась? Отчего?
— От обиды на жизнь.
— Учетчица?
— Ну да. Считалищица. Ящики пересчитывала. Или мешочки. Всё, в чем сырье подают и продукцию отгружают.
Иван задумался. По всем понятиям эту учетчицу надо бы вычеркнуть, раз сама. Хотя почему, собственно? В схему не укладывается? А она у тебя есть, схема? Ни схем, ни версий. Даты одни. Если б не даты, то и подозрений не было б. Да и подозрения, они обычно на кого-то падают. А тут им и упасть не на кого. Просто недоумение по поводу дат. Версия насчет месячных — не всерьез.
Он и сам не заметил, как в разговоре с собой перешел на ментовский тон. Сменил его, покуда не стал для него этот внутренний мент второй натурой.
— Фасовщица, считальщица, крановщица. Нормировщица. Всё щицы какие-то, — с досадой сказал Иван.
— Чем тебе щицы не нравятся?
— Это не мне.
— Я тоже, межпрочим, щица.
— Тогда ты тоже под угрозой. Но я за тобой следить буду. Особенно в критические дни. А они у нас с 8-го по 12-е. Межпрочим. Разброс регулярности — четыре дня.
— Ах, я еще про уборщицу забыла.
— Так-так… Что с ней?
— Пацан ты еще, — сказала Александра, вставая и отпирая дверь. — Тебе на работу пора. Иди.
— Так что с уборщицей?
— Халат забыла ей заменить, вот что.
— Может кто-то еще, неодетый в спецовку или халат…
— Нет. Только нормировщица. Иди, — подтолкнула его кладовщица.
— Я вообще-то знаешь, зачем приходил?
— Я тебя тоже не за этим звала. Не для того, чтоб ты в записях ковырялся.
— А в чем?
— Иди, — в третий раз сказала она. — Придурок. Удовлетворенный жизнью
— А я не возбуждаюсь, — сказал Иван, — если удовлетворение в обозримом будущем мне не светит. Ты б все равно так сразу бы не дала, так ведь? Будем считать, что с первого захода ты отшила меня, ладно?
— Дурак.
— Только что придурок был.
— Растешь в звании.
— В таком случае, позвольте после работы, — церемонно, на вы, предложил Иван, — пригласить вас к себе. На три буквы…
— Лучше уж ты ко мне. Завтра. В это же время. И три буквы свои прихвати.
Ты на верном, мол, пути, только милый, захоти, мысленно напевал Иван, возвращаясь к трудовым будням. Может, и удастся завтра сложить эти три буквы в односложное целое.
Дома, верней, во дворе, ему попалась на глаза прошлогодняя надпись — «Ванька + Танька», выполненная на стене дома у входа в подвал полуграмотной детворой.
— Так он у тебя сидит? — рассеянно спросил Иван.
— Нет. Отсидел уже. Только совсем бессовестный вышел.
— Мишкин отец?
— Отец… — Она опять сморщила нос и выдвинула губу. Ивану до смерти захотелось ее за эту губу ухватить. Губами. — Отец. Но ушел от ответственности, — сказала она.
— Черт. Ручка не пишет. Другая есть?
— В столе. Я такая, как ты была. Может, на год моложе. А он… Обещал, что не сделает больно — сделал. Обещал, что не сделает ребенка — сделал! Обещал, что не сделает ноги — сделал!
Она с четверть минуты смотрела в лицо Ивана почти что с детской обидой, потом опять уперла локоток в столешницу, подперла рукой голову. Нет, определенно она ничего. Можно с ней что-нибудь закрутить. Занять свое место в ее мирке — между Микки Рурком и Микки Маусом.
Еще раз: дата — труп, дата — труп. Там, где против даты трупа не было, Иван даже прочерк ставить не стал, уверенный, что если копнуть, то и труп отыщется. В любом из других четырех цехов. Или вообще за территорией предприятия.
Кроме сварщика и фасовщицы была еще крановщица, электрик, слесарь. Были и другие профессии.
— Да, — вспомнила Шурочка. — Можешь на ноябрь нормировщицу записать. В ноябре ее угораздило. А в журнале нет, потому что ей спецодежда не положена. А не положена — потому что в конторе сидит. В своем, самом красивом, на работу приходит. Приходила, — поправилась она.
— Число? — быстро спросил Иван.
— Не помню. Но сразу же после праздников.
— Числа десятого?
— Так ты думаешь, не совпадения?
— Да ты сама посмотри, — ткнул ее носом Иван в свой список. — Мрут с регулярностью месячных.
— У меня месячные только что прошли. Думаешь, это я их мочу?
— Ни на кого я не думаю, — сказал Иван. — Ни следов, ни умысла. Не за нарушения же трудовой дисциплины мочит их случай. Или бог. Ни на кого я не думаю. Слушай, а те, другие, тоже ночью?
— Да, — сказала Шурочка. Но тут же поправилась. — Нет. В основном — ночью. Но, например, Коробко — среди бела дня.
— И свидетели были?
— Как же, были. Полно. Вагон на склад подавали под разгрузку. На эстакаду. Она с эстакады прямо на рельсы и бросилась. Эстакада полтора метра. Грузчики видели. Она учетчица была.
— Так сама, что ли бросилась? Отчего?
— От обиды на жизнь.
— Учетчица?
— Ну да. Считалищица. Ящики пересчитывала. Или мешочки. Всё, в чем сырье подают и продукцию отгружают.
Иван задумался. По всем понятиям эту учетчицу надо бы вычеркнуть, раз сама. Хотя почему, собственно? В схему не укладывается? А она у тебя есть, схема? Ни схем, ни версий. Даты одни. Если б не даты, то и подозрений не было б. Да и подозрения, они обычно на кого-то падают. А тут им и упасть не на кого. Просто недоумение по поводу дат. Версия насчет месячных — не всерьез.
Он и сам не заметил, как в разговоре с собой перешел на ментовский тон. Сменил его, покуда не стал для него этот внутренний мент второй натурой.
— Фасовщица, считальщица, крановщица. Нормировщица. Всё щицы какие-то, — с досадой сказал Иван.
— Чем тебе щицы не нравятся?
— Это не мне.
— Я тоже, межпрочим, щица.
— Тогда ты тоже под угрозой. Но я за тобой следить буду. Особенно в критические дни. А они у нас с 8-го по 12-е. Межпрочим. Разброс регулярности — четыре дня.
— Ах, я еще про уборщицу забыла.
— Так-так… Что с ней?
— Пацан ты еще, — сказала Александра, вставая и отпирая дверь. — Тебе на работу пора. Иди.
— Так что с уборщицей?
— Халат забыла ей заменить, вот что.
— Может кто-то еще, неодетый в спецовку или халат…
— Нет. Только нормировщица. Иди, — подтолкнула его кладовщица.
— Я вообще-то знаешь, зачем приходил?
— Я тебя тоже не за этим звала. Не для того, чтоб ты в записях ковырялся.
— А в чем?
— Иди, — в третий раз сказала она. — Придурок. Удовлетворенный жизнью
— А я не возбуждаюсь, — сказал Иван, — если удовлетворение в обозримом будущем мне не светит. Ты б все равно так сразу бы не дала, так ведь? Будем считать, что с первого захода ты отшила меня, ладно?
— Дурак.
— Только что придурок был.
— Растешь в звании.
— В таком случае, позвольте после работы, — церемонно, на вы, предложил Иван, — пригласить вас к себе. На три буквы…
— Лучше уж ты ко мне. Завтра. В это же время. И три буквы свои прихвати.
Ты на верном, мол, пути, только милый, захоти, мысленно напевал Иван, возвращаясь к трудовым будням. Может, и удастся завтра сложить эти три буквы в односложное целое.
Дома, верней, во дворе, ему попалась на глаза прошлогодняя надпись — «Ванька + Танька», выполненная на стене дома у входа в подвал полуграмотной детворой.
Страница 16 из 32
