Мрачные небеса, казалось, почти приникли к земле, и тут же прорвались, протекли потоками серого ливня. Тяжёлые капли разбивались об одинаковые надгробья, словно бы выталкивая их за пределы моего крохотного мира — настойчиво, но безрезультатно.
Добавить в моё избранное
103 мин, 41 сек 21197
Я не понял сразу, но это не понравилось мне. Очень, очень не понравилось.
Слишком раздражённым было моё сознание, раздражённым и подозрительным. Я мог воспринимать реальность неадекватно, мог — но в то же время я мог читать между строк этого текста реальности, цепляться за каждую возможность. И я знал Рю слишком хорошо, чтобы не понять его мгновенного напряжения.
— Ты преувеличиваешь, — Рю вновь стал самим собой, непроницаемой статуей, эталоном самого безразличия, и меня как будто бы окатило ледяной волной.
— Не говори, что ты не знаешь, — в моём голосе чувствовалось напряжение, я ощущал это даже сквозь грохочущие удары сердца.
— Ты не говорил мне.
— Нет, Рю, я сказал тебе. Я говорил тебе, и ты прекрасно знал…
Рю не ответил — только сцепил пальцы перед лицом и нахмурился, похоже, принимая какое-то невероятное решение. Его плечи чуть подрагивали от скрываемого возбуждения, видно было, что на этот раз он сдерживает эмоции с огромным, невероятным трудом.
Когда Рю заговорил снова, я думал, что задохнусь на месте, подавлюсь пресекшимся дыханием.
— Она ограничивала тебя, — он задумчиво прикрыл глаза. — Она всегда ограничивала тебя. Да, она хотела сохранить «Серебряные Нити», но… С её появлением твои рукописи потеряли что-то очень важное. Она управляла тобой. Сводила гениальные идеи к нелепым байкам для домохозяек. Это нужно было пресечь!
— Рю, ты хочешь сказать, что?
— Прости, Саюки. Прости.
— Ты…
— Бегство из той горной деревни будто бы обесценило человеческую жизнь для меня… И когда всё закончилось… Нет! Я не хотел причинять ей вред, но… когда очнулся — было уже слишком поздно. И ещё раз я хочу попросить у вас прощения. У вас обоих.
— Нет, нет, Рю, я не верю! — я кричал на него, срывая связки, кричал, не боясь больше никого и ничего.
— Я любил её, Саюки, как и ты… Но… Рядом с ней было место только для одного, — на его губах появилась мрачная полуулыбка. — Как ни странно, но я даже не подумал о том, чтобы сдвинуть со своего пути тебя… Потому что ты мой друг, Саюки, и я сделаю всё, чтобы ты…
— Чтобы я мог продолжать работу над рукописями?
— И это тоже… Это моя работа…
— Рю, прошу тебя, — я сдавил собственные колени. — Прошу, уходи. Мне… Мне нужно побыть в одиночестве. Наедине с Акане и этим домом…
— Конечно, Саюки. Я понимаю, — он медленно поднялся с дивана и вышел в прихожую.
Странно, но во мне не было ненависти, не было даже простейшей злобы, неверия, страха… Я просто ощутил себя одиноким. Невероятно, дико, варварски одиноким. Одиноким после злосчастного похода в горы, одиноким после предательства Акане, предательства Рю, даже предательства самого себя… Всё вокруг было против меня!
Я посмотрел в потолок, уже ожидая — и надеясь — увидеть там бледные стопы повесившейся девушки в чёрном погребальном кимоно, но иллюзии покинули меня. Покинули из-за того, что реальная жизнь вдруг стала слишком насыщенной, слишком дикой для того, чтобы вновь пропустить в неё след недавних кошмаров.
— Почему?! — я спросил у пустоты, зная, что она ответит мне, ответит, если я попрошу её снова… ќќ— Почему, Рю, почему? Моя милая Акане, как это могло произойти? Почему это всё произошло? Какая связь между…
В горле моём взорвалось крохотное облачко сухости, и я умолк на половине очередного бессмысленного вопроса. Хотелось рыдать в ладонь, как рыдают все дети и страдающие романтики. Хотелось — но я не проронил ни одной слезы.
Она вошла без стука. Вошла медленно и почти неслышно. Минула прихожую, с чинным траурным благоговением прошла через залу и села на диван справа от меня, медленно склонила голову. Журнальный стол по-прежнему был перевёрнут, поэтому девушка положила «Серебряные Нити» в пространство между нами.
— Спасибо, что не говорили мне, — Другая Акане попыталась улыбнуться, но губы её лишь предательски задрожали. — Спасибо, что не сказали о том, что случилось с моей сестрой. Я… Я жалею, что прочла…
Я несколько раз кивнул, покачиваясь всем корпусом.
— Но… Могло ли это происходить на самом деле? — её брови скорбно изогнулись в стороны.
— Да. Да, это было на самом деле. На самом деле я был в той деревне. На самом деле я видел всё, что описал. На самом деле мне везде мерещится образ моей Акане… Теперь нет смысла это скрывать.
— Ваша Акане, — медленно повторила девушка. — Что с ней произошло?
— Её… Её убил мой друг, самый лучший и единственный из настоящих друзей, — я не знал, что заставляло меня идти на откровения, и поэтому просто рассказывал, надеясь, что это принесёт хотя бы толику облегчения. — И я не знаю, что думать теперь, во что верить… Мне тяжело, Акане, мне слишком тяжело… Я даже не знаю — в здравом ли уме…
— Вы снова назвали меня по имени, — в её голосе послышалась обида. — Я же не ваша Акане…
Слишком раздражённым было моё сознание, раздражённым и подозрительным. Я мог воспринимать реальность неадекватно, мог — но в то же время я мог читать между строк этого текста реальности, цепляться за каждую возможность. И я знал Рю слишком хорошо, чтобы не понять его мгновенного напряжения.
— Ты преувеличиваешь, — Рю вновь стал самим собой, непроницаемой статуей, эталоном самого безразличия, и меня как будто бы окатило ледяной волной.
— Не говори, что ты не знаешь, — в моём голосе чувствовалось напряжение, я ощущал это даже сквозь грохочущие удары сердца.
— Ты не говорил мне.
— Нет, Рю, я сказал тебе. Я говорил тебе, и ты прекрасно знал…
Рю не ответил — только сцепил пальцы перед лицом и нахмурился, похоже, принимая какое-то невероятное решение. Его плечи чуть подрагивали от скрываемого возбуждения, видно было, что на этот раз он сдерживает эмоции с огромным, невероятным трудом.
Когда Рю заговорил снова, я думал, что задохнусь на месте, подавлюсь пресекшимся дыханием.
— Она ограничивала тебя, — он задумчиво прикрыл глаза. — Она всегда ограничивала тебя. Да, она хотела сохранить «Серебряные Нити», но… С её появлением твои рукописи потеряли что-то очень важное. Она управляла тобой. Сводила гениальные идеи к нелепым байкам для домохозяек. Это нужно было пресечь!
— Рю, ты хочешь сказать, что?
— Прости, Саюки. Прости.
— Ты…
— Бегство из той горной деревни будто бы обесценило человеческую жизнь для меня… И когда всё закончилось… Нет! Я не хотел причинять ей вред, но… когда очнулся — было уже слишком поздно. И ещё раз я хочу попросить у вас прощения. У вас обоих.
— Нет, нет, Рю, я не верю! — я кричал на него, срывая связки, кричал, не боясь больше никого и ничего.
— Я любил её, Саюки, как и ты… Но… Рядом с ней было место только для одного, — на его губах появилась мрачная полуулыбка. — Как ни странно, но я даже не подумал о том, чтобы сдвинуть со своего пути тебя… Потому что ты мой друг, Саюки, и я сделаю всё, чтобы ты…
— Чтобы я мог продолжать работу над рукописями?
— И это тоже… Это моя работа…
— Рю, прошу тебя, — я сдавил собственные колени. — Прошу, уходи. Мне… Мне нужно побыть в одиночестве. Наедине с Акане и этим домом…
— Конечно, Саюки. Я понимаю, — он медленно поднялся с дивана и вышел в прихожую.
Странно, но во мне не было ненависти, не было даже простейшей злобы, неверия, страха… Я просто ощутил себя одиноким. Невероятно, дико, варварски одиноким. Одиноким после злосчастного похода в горы, одиноким после предательства Акане, предательства Рю, даже предательства самого себя… Всё вокруг было против меня!
Я посмотрел в потолок, уже ожидая — и надеясь — увидеть там бледные стопы повесившейся девушки в чёрном погребальном кимоно, но иллюзии покинули меня. Покинули из-за того, что реальная жизнь вдруг стала слишком насыщенной, слишком дикой для того, чтобы вновь пропустить в неё след недавних кошмаров.
— Почему?! — я спросил у пустоты, зная, что она ответит мне, ответит, если я попрошу её снова… ќќ— Почему, Рю, почему? Моя милая Акане, как это могло произойти? Почему это всё произошло? Какая связь между…
В горле моём взорвалось крохотное облачко сухости, и я умолк на половине очередного бессмысленного вопроса. Хотелось рыдать в ладонь, как рыдают все дети и страдающие романтики. Хотелось — но я не проронил ни одной слезы.
Она вошла без стука. Вошла медленно и почти неслышно. Минула прихожую, с чинным траурным благоговением прошла через залу и села на диван справа от меня, медленно склонила голову. Журнальный стол по-прежнему был перевёрнут, поэтому девушка положила «Серебряные Нити» в пространство между нами.
— Спасибо, что не говорили мне, — Другая Акане попыталась улыбнуться, но губы её лишь предательски задрожали. — Спасибо, что не сказали о том, что случилось с моей сестрой. Я… Я жалею, что прочла…
Я несколько раз кивнул, покачиваясь всем корпусом.
— Но… Могло ли это происходить на самом деле? — её брови скорбно изогнулись в стороны.
— Да. Да, это было на самом деле. На самом деле я был в той деревне. На самом деле я видел всё, что описал. На самом деле мне везде мерещится образ моей Акане… Теперь нет смысла это скрывать.
— Ваша Акане, — медленно повторила девушка. — Что с ней произошло?
— Её… Её убил мой друг, самый лучший и единственный из настоящих друзей, — я не знал, что заставляло меня идти на откровения, и поэтому просто рассказывал, надеясь, что это принесёт хотя бы толику облегчения. — И я не знаю, что думать теперь, во что верить… Мне тяжело, Акане, мне слишком тяжело… Я даже не знаю — в здравом ли уме…
— Вы снова назвали меня по имени, — в её голосе послышалась обида. — Я же не ваша Акане…
Страница 26 из 29
