К трем часам пополудня мир начал меняться.
Добавить в моё избранное
94 мин, 42 сек 3721
— Ну, кто же здесь ставит?!
В темной библиотеке (она же генштаб) бывший военврач Урбан Лакруа легким прикосновением пальцев оживил маятник, и часы затикали, как старенькое, хрипловатое сердце. Доктор посмотрел на экран в смежной гостиной и подвел стрелки на без двадцати двенадцать. За восточным окном Лола Маршан выкатила во двор уборочную машину и маниакально стирала последние следы пребывания гостей возле дома.
— К Хансенам приходили, — вещала из-за ограды Нина Уотермейн, легко перекрывая шум уборки. — К Сварткортам. Меня Бог миловал. А к Маргарите — опять целых двое. И как она справляется-то? Видела ее под конец — вся прямо синяя, даже лиловая и на ногах еле стоит. Уедят ее, как пить дать, уедят! Ну, а к старым Лифшицам, — Нина притворно и завистливо вздохнула, — и на этот год опять никого… праведник был старик и верно.
Рита Андерс, которой «старая кошелка» Уотермейн пророчила дурную смерть, между тем, как ни в чем не бывало, заваривала на кухоньке свежий чай, рассластившись как следует сдобрить его ромом. Помирать вдова Андерс отнюдь не собиралась (пережила двух мужей, пережила бы и третьего), а ее рука, несмотря на опустошенную за вечер фляжку, не утратила ни силы, ни меткости. По крайней мере, мокрицу, выбравшуюся из-под плинтуса в поисках пропитания, дэна Андерс броском туфли прибила на-раз. После чего довольно вздохнула, вытянула ноги (в туфле и в одном чулке) и принялась уговаривать чайник и новую бутылочку.
Шми Лифшиц-старший действительно третий год подряд не приходил, а значит, шансов, что он однажды вернется, почти не осталось. Не явился встречать Канун и Филип Онергейм, о котором Уотермейнша могла сказать, что тот был человеком исключительно деликатным и «всегда сидел себе тихонько, как мышь, не причиняя родне беспокойства». В коридоре, уже свободном от тумана и холода, Шон Онергейм дозванился до Таунаса; на кухне мать накрывала на стол. На улицу она сегодня не пошла (как не ходила, впрочем, последние пять-шесть лет) и к возвращению сына успела и выплакаться, и убрать со стола ритуальную снедь. Холодная каша, постный творог, пресный хлеб — все отправилось в мусоросжигатель. На стол (как в каждом приличном доме) выставлялись пышный праздничный пирог, сладкие вареники, пюре из тыквы и малиновое суфле — урожайные яства, сладостный гимн полной земле. День Всех Душ — праздник, скорее, печальный, нежели радостный… да, пожалуй, и не праздник совсем. И, хмуро поглядывая в сторону кухни, Шон Онергейм пытался сообразить — не придется ли ему, чего доброго, утешать мать, что отца больше нет? Сам он был только рад, что существо, год за годом отравлявшее им жизнь, похоже, исчезло. Старик с каждым годом все сильнее сдавал. В последний приход он позабыл не то что, как говорить — как подносить ложку к пустому рту, и матери пришлось насильно кормить его с ложечки. Но сегодня отец не пришел, и сердце Шона полнилось сдержанной, злой радостью — кончилось, отмучились… что же ты так горбишься, мать, что суетишься? Он бросил трубку, и, преодолевая внутреннее сопротивление, подошел и обнял мать за плечи.
— Ну все, — сказал Шон Онергейм грубовато, — все, мать… все, думаю, будет нормально.
Скорей бы нам за праздничный стол…
Кто-то убыл, кто-то пришел. Окончательный счет, как всегда, не сошелся — не досчитались одиннадцати гостей, среди них — пары чужаков. Старики, как им от веку положено, делали далеко идущие выводы. Похлебывая грог у камелька, они в который раз повторяли жуткие истории про послевоенный Канун шестьдесят восьмого, когда пришлые гости заполонили долину, стоя, как дымчатый лес, «отсюда и до Хеллека»… веришь ли, сынок, заедали даже взрослых мужчин, нос на улицу все высунуть боялись. Только рябиновыми кольями и спаслись, и оттого дорога на Каллох лет десять стояла вся вырубленная. Да… не тот пошел канунный гость, совсем не тот. На этот год потери ограничились несколькими укусами, синяками, прищемленным пальцем, пораненной заступом лодыжкой, сердечным приступом да пропавшей кошкой Лившицев. В ее исчезновении позднее, поразмыслив, обвинили незнакомого верзилу, который, откуда ни возьмись, ввалился к Кушнерам и до полусмерти перепугал Эву.
— Я его трогаю, — рассказывала Эва с самыми драматическими интонациями, — а он теплый. Понимаете? — теплый. И розовый. Я показываю Отто — беги к соседям, да разве этот неслух побежит?
Отто, дитя позднее и бестолковое, действительно много о себе мнил, и за полгода превратил историю про постороннего гостя в целую драму, где ему отводилась роль спасителя семейства, вовремя набросившегося на упыря с кочергой.
Однако никто в Виллинге не догадался сопоставить исчезнувшего вместе с Феном чужака с ничейным пальто, найденным на Подгорной улице. Пальто обнаружил и запасливо унес с собой Кит Хансен (невзирая на ворчание Хельги). Но вскоре, отчаявшись отчистить находку от пятен — грязи, жира и подозрительных бурых отпечатков, — забросил ее на чердак.
В темной библиотеке (она же генштаб) бывший военврач Урбан Лакруа легким прикосновением пальцев оживил маятник, и часы затикали, как старенькое, хрипловатое сердце. Доктор посмотрел на экран в смежной гостиной и подвел стрелки на без двадцати двенадцать. За восточным окном Лола Маршан выкатила во двор уборочную машину и маниакально стирала последние следы пребывания гостей возле дома.
— К Хансенам приходили, — вещала из-за ограды Нина Уотермейн, легко перекрывая шум уборки. — К Сварткортам. Меня Бог миловал. А к Маргарите — опять целых двое. И как она справляется-то? Видела ее под конец — вся прямо синяя, даже лиловая и на ногах еле стоит. Уедят ее, как пить дать, уедят! Ну, а к старым Лифшицам, — Нина притворно и завистливо вздохнула, — и на этот год опять никого… праведник был старик и верно.
Рита Андерс, которой «старая кошелка» Уотермейн пророчила дурную смерть, между тем, как ни в чем не бывало, заваривала на кухоньке свежий чай, рассластившись как следует сдобрить его ромом. Помирать вдова Андерс отнюдь не собиралась (пережила двух мужей, пережила бы и третьего), а ее рука, несмотря на опустошенную за вечер фляжку, не утратила ни силы, ни меткости. По крайней мере, мокрицу, выбравшуюся из-под плинтуса в поисках пропитания, дэна Андерс броском туфли прибила на-раз. После чего довольно вздохнула, вытянула ноги (в туфле и в одном чулке) и принялась уговаривать чайник и новую бутылочку.
Шми Лифшиц-старший действительно третий год подряд не приходил, а значит, шансов, что он однажды вернется, почти не осталось. Не явился встречать Канун и Филип Онергейм, о котором Уотермейнша могла сказать, что тот был человеком исключительно деликатным и «всегда сидел себе тихонько, как мышь, не причиняя родне беспокойства». В коридоре, уже свободном от тумана и холода, Шон Онергейм дозванился до Таунаса; на кухне мать накрывала на стол. На улицу она сегодня не пошла (как не ходила, впрочем, последние пять-шесть лет) и к возвращению сына успела и выплакаться, и убрать со стола ритуальную снедь. Холодная каша, постный творог, пресный хлеб — все отправилось в мусоросжигатель. На стол (как в каждом приличном доме) выставлялись пышный праздничный пирог, сладкие вареники, пюре из тыквы и малиновое суфле — урожайные яства, сладостный гимн полной земле. День Всех Душ — праздник, скорее, печальный, нежели радостный… да, пожалуй, и не праздник совсем. И, хмуро поглядывая в сторону кухни, Шон Онергейм пытался сообразить — не придется ли ему, чего доброго, утешать мать, что отца больше нет? Сам он был только рад, что существо, год за годом отравлявшее им жизнь, похоже, исчезло. Старик с каждым годом все сильнее сдавал. В последний приход он позабыл не то что, как говорить — как подносить ложку к пустому рту, и матери пришлось насильно кормить его с ложечки. Но сегодня отец не пришел, и сердце Шона полнилось сдержанной, злой радостью — кончилось, отмучились… что же ты так горбишься, мать, что суетишься? Он бросил трубку, и, преодолевая внутреннее сопротивление, подошел и обнял мать за плечи.
— Ну все, — сказал Шон Онергейм грубовато, — все, мать… все, думаю, будет нормально.
Скорей бы нам за праздничный стол…
Кто-то убыл, кто-то пришел. Окончательный счет, как всегда, не сошелся — не досчитались одиннадцати гостей, среди них — пары чужаков. Старики, как им от веку положено, делали далеко идущие выводы. Похлебывая грог у камелька, они в который раз повторяли жуткие истории про послевоенный Канун шестьдесят восьмого, когда пришлые гости заполонили долину, стоя, как дымчатый лес, «отсюда и до Хеллека»… веришь ли, сынок, заедали даже взрослых мужчин, нос на улицу все высунуть боялись. Только рябиновыми кольями и спаслись, и оттого дорога на Каллох лет десять стояла вся вырубленная. Да… не тот пошел канунный гость, совсем не тот. На этот год потери ограничились несколькими укусами, синяками, прищемленным пальцем, пораненной заступом лодыжкой, сердечным приступом да пропавшей кошкой Лившицев. В ее исчезновении позднее, поразмыслив, обвинили незнакомого верзилу, который, откуда ни возьмись, ввалился к Кушнерам и до полусмерти перепугал Эву.
— Я его трогаю, — рассказывала Эва с самыми драматическими интонациями, — а он теплый. Понимаете? — теплый. И розовый. Я показываю Отто — беги к соседям, да разве этот неслух побежит?
Отто, дитя позднее и бестолковое, действительно много о себе мнил, и за полгода превратил историю про постороннего гостя в целую драму, где ему отводилась роль спасителя семейства, вовремя набросившегося на упыря с кочергой.
Однако никто в Виллинге не догадался сопоставить исчезнувшего вместе с Феном чужака с ничейным пальто, найденным на Подгорной улице. Пальто обнаружил и запасливо унес с собой Кит Хансен (невзирая на ворчание Хельги). Но вскоре, отчаявшись отчистить находку от пятен — грязи, жира и подозрительных бурых отпечатков, — забросил ее на чердак.
Страница 21 из 28
