К трем часам пополудня мир начал меняться.
Добавить в моё избранное
94 мин, 42 сек 3720
«Господи», — наконец доходит до дэна Эо (элементарная мысль, от которой хочется схватиться за голову и расхохотаться), когда очередному гостю, зажатому в кругу загонщиков, гостю, из распоротого бока которого вываливалась предусмотрительно скормленная вежливыми хозяевами каша-колива, подбежавшая тетка в пуховике метким ударом самодельного цепа разносит башку — и «гость» взрывается и разлетается на лоскуты. — «Это же. Просто. Гребаные. Воздушные шарики!»
Только в форме людей.
— Ох! Прямо сердце прихватило! — дэна Андерс, только что свалившая своего третьего «гостя», замахала руками: — Идите-идите, я догоню.
Когда соседи убежали, она быстро достала заветную фляжку, отхлебнула и с боевым кличем:
— Вдова Андерс! — кинулась на поиски четвертого гостя (и пятого — если особенно повезет).
Нарастающий ветер рвал туман в клочья; нес по воздуху хлопья, фрагменты, обрывки убитых в честь предзимнего праздника воздушных шаров. Наверх. Спасение было близко — он добрался-таки до знакомой улочки и уже видел оранжевый фонарь на лестничном пролете, — когда к нему на плечи прыгнули и повисли. Невесомым, неощутимым, цепким и тягостным грузом.
— Отпусти! — захрипел дэн Эо, пытаясь стряхнуть с себя нечто. На ухо сопели. Существо назойливо лезло к шее, пыталось впиться в ухо или в щеку. Его ноги молотили рослого дэна Эо под колени, не доставая до земли. — Пусти меня, тварь!
Отлетела верхняя пуговица. Воротник пальто затрещал.
Краем зрения он различал странную морду создания: повислый нос, рот от уха до уха — и чудовищно пустой, белесый, равнодушный, неморгающий глаз.
— Пусти!
К ним бежали. Размахивая палками, вилами, тяпками, кухонными ножами и даже обыкновенными швабрами.
— Лови его! Бей!
— Эй! Там двое!
И невероятным усилием, в дикой нервической ярости смотритель оторвал и отпихнул от себя туманную тварь и помчался к лестнице — оставив в мертвых объятиях свое кашемировое пальто… забирай! Цена невелика! За спиной существо догнали и забивали чем попало, а смотритель несся — через ступеньку, через две, через три, не заботясь, увидят его или нет…
— Где он? Второй?
— Никого не вижу.
Только холод и темнота. Только хлопанье крыльев.
— Убежал?
— Улетел?
— Может, и не было…
— Эй, а это что валяется? Кажется, шубка.
— Брось лучше, муди…
— Эй, ребята, кто шубку потерял? То есть, тьфу, не шубку — пальто?
Тишина.
Канун завершался — осталось всего ничего. Можно было не смотреть ни на часы, ни на барометры, любой обитатель горных долин чуял его близкий финал в самом воздухе. Вновь ожили шумливые вертушки на заборах; флюгеры расправили крылья и подняли носы по ветру, а тот сделался порывистым, сильным. Первый ноябрьский шквал, предвестник зимних буранов, уже зарождался над полуночным плато и разевал хищный рот, готовясь зевком поглотить тихий Фен. Но поиски в Глен-Виллинге еще продолжались. Поисковые партии обшаривали последние кусты, канавы и сараи, когда в голос ветра вновь вплелись громкие скрежет и лязг. Это датчики ветроломов, уловив опасную перемену в погоде, подали сигнал восстановить защитные барьеры.
Похолодало.
Не пройдет и пары недель, как в долины прилетит на снеговом облаке, на быстрых ветрах большая зима — долгая, многоснежная, студеная. Ниманов хребет превратится в скалистый остров посреди терзаемого штормами плато. Наступит время уединенное, время веселое, время ленивое. И готовясь к нему, старухи уже затеяли вязать новые шарфы и шапочки; молодежь ладила лыжи и натачивала коньки. А детишки припрятывали в подвалах морковки поярче — сгодятся на носы снеговикам. Урожай был давно собран, отгружен, а остаток покоился в городских закромах, охраняемый химическими и звуковыми сигналками от нападений грызунов и жучков. Зима обещала быть мирной и беспечальной… Но прежде чем перейти к ней, следовало отдать все долги до последнего.
Фен проходил, туман почти развеялся, но люди не торопились возвращаться в дома, к каминам и телевизорам. Уже надрывались телефоны в гостиных — это родня и друзья спешили дать о себе знать и поздравить соседей с наступившим праздником. Уорикк управился еще до одиннадцати вечера; следом пришел к финишу близкий Глен-Каллох… Поиски шли все более вяло и небрежно. Кто-то раззевался:
— Ох, в кровать бы пора! — нарываясь на соленые шуточки насчет холодных простыней. Кто-то затянул канунную песню; ее подхватили и понесли, от Угловой улицы — до Площади Стелы, где мутным озерцом застоялся уцелевший участок туман. В доме 18 по улице Урожайной загорелся первый телеэкран — голубоватый отблеск лег на оконные стекла. Начались расставания.
Кирилл Лофски:
— До завтра… и вас с праздничком! — поднимаясь на родное крыльцо, поскользнулся на злорадно подставленном под ноги блюдце с творогом и с жалобным криком «паршивки!» едва не навернулся обратно.
Только в форме людей.
— Ох! Прямо сердце прихватило! — дэна Андерс, только что свалившая своего третьего «гостя», замахала руками: — Идите-идите, я догоню.
Когда соседи убежали, она быстро достала заветную фляжку, отхлебнула и с боевым кличем:
— Вдова Андерс! — кинулась на поиски четвертого гостя (и пятого — если особенно повезет).
Нарастающий ветер рвал туман в клочья; нес по воздуху хлопья, фрагменты, обрывки убитых в честь предзимнего праздника воздушных шаров. Наверх. Спасение было близко — он добрался-таки до знакомой улочки и уже видел оранжевый фонарь на лестничном пролете, — когда к нему на плечи прыгнули и повисли. Невесомым, неощутимым, цепким и тягостным грузом.
— Отпусти! — захрипел дэн Эо, пытаясь стряхнуть с себя нечто. На ухо сопели. Существо назойливо лезло к шее, пыталось впиться в ухо или в щеку. Его ноги молотили рослого дэна Эо под колени, не доставая до земли. — Пусти меня, тварь!
Отлетела верхняя пуговица. Воротник пальто затрещал.
Краем зрения он различал странную морду создания: повислый нос, рот от уха до уха — и чудовищно пустой, белесый, равнодушный, неморгающий глаз.
— Пусти!
К ним бежали. Размахивая палками, вилами, тяпками, кухонными ножами и даже обыкновенными швабрами.
— Лови его! Бей!
— Эй! Там двое!
И невероятным усилием, в дикой нервической ярости смотритель оторвал и отпихнул от себя туманную тварь и помчался к лестнице — оставив в мертвых объятиях свое кашемировое пальто… забирай! Цена невелика! За спиной существо догнали и забивали чем попало, а смотритель несся — через ступеньку, через две, через три, не заботясь, увидят его или нет…
— Где он? Второй?
— Никого не вижу.
Только холод и темнота. Только хлопанье крыльев.
— Убежал?
— Улетел?
— Может, и не было…
— Эй, а это что валяется? Кажется, шубка.
— Брось лучше, муди…
— Эй, ребята, кто шубку потерял? То есть, тьфу, не шубку — пальто?
Тишина.
Канун завершался — осталось всего ничего. Можно было не смотреть ни на часы, ни на барометры, любой обитатель горных долин чуял его близкий финал в самом воздухе. Вновь ожили шумливые вертушки на заборах; флюгеры расправили крылья и подняли носы по ветру, а тот сделался порывистым, сильным. Первый ноябрьский шквал, предвестник зимних буранов, уже зарождался над полуночным плато и разевал хищный рот, готовясь зевком поглотить тихий Фен. Но поиски в Глен-Виллинге еще продолжались. Поисковые партии обшаривали последние кусты, канавы и сараи, когда в голос ветра вновь вплелись громкие скрежет и лязг. Это датчики ветроломов, уловив опасную перемену в погоде, подали сигнал восстановить защитные барьеры.
Похолодало.
Не пройдет и пары недель, как в долины прилетит на снеговом облаке, на быстрых ветрах большая зима — долгая, многоснежная, студеная. Ниманов хребет превратится в скалистый остров посреди терзаемого штормами плато. Наступит время уединенное, время веселое, время ленивое. И готовясь к нему, старухи уже затеяли вязать новые шарфы и шапочки; молодежь ладила лыжи и натачивала коньки. А детишки припрятывали в подвалах морковки поярче — сгодятся на носы снеговикам. Урожай был давно собран, отгружен, а остаток покоился в городских закромах, охраняемый химическими и звуковыми сигналками от нападений грызунов и жучков. Зима обещала быть мирной и беспечальной… Но прежде чем перейти к ней, следовало отдать все долги до последнего.
Фен проходил, туман почти развеялся, но люди не торопились возвращаться в дома, к каминам и телевизорам. Уже надрывались телефоны в гостиных — это родня и друзья спешили дать о себе знать и поздравить соседей с наступившим праздником. Уорикк управился еще до одиннадцати вечера; следом пришел к финишу близкий Глен-Каллох… Поиски шли все более вяло и небрежно. Кто-то раззевался:
— Ох, в кровать бы пора! — нарываясь на соленые шуточки насчет холодных простыней. Кто-то затянул канунную песню; ее подхватили и понесли, от Угловой улицы — до Площади Стелы, где мутным озерцом застоялся уцелевший участок туман. В доме 18 по улице Урожайной загорелся первый телеэкран — голубоватый отблеск лег на оконные стекла. Начались расставания.
Кирилл Лофски:
— До завтра… и вас с праздничком! — поднимаясь на родное крыльцо, поскользнулся на злорадно подставленном под ноги блюдце с творогом и с жалобным криком «паршивки!» едва не навернулся обратно.
Страница 20 из 28
