Холлоуин

Держи урода!

— Нет тут никого, — произнес человек за спиной. — Убежал, наверное. Или показалось ей. Ну, руку-то, руку! — И товарищи рывком вытянули его наверх.

Переждав пару минут (как не хотелось рвануться прочь без оглядки), подождав, пока голоса отдалятся, смотритель пополз дальше… потом поднялся и побежал, пригибаясь. Он, кажется, понял, куда ему надо идти, где находится лесенка на обрыв — и где именно он сейчас очутился, но до спасительной лестницы еще надо было добраться. В очередную заварушку он влетел всего минут пять спустя, когда, срезая дорогу, перемахнул через забор. По проходному двору неслись два человека — один коренастый, в красной охотничьей куртке, второй — в длинной светлой накидке, низкорослый и какой-то скособоченный. И неистово машущий на бегу (и этот туда же!) руками. Бежал человечек небыстро — охотник догнал его в два прыжка и с короткого замаха врезал по голове загнутым металлическим прутом. Зверски похожим на клюшку для гольфа…

То, что случилось потом, окончательно выбило из дэна Эо остатки хладнокровия и здравого смысла и заставило его броситься прочь, не разбирая дороги:

Блеснула заточенная каемка клюшки. Раздался знакомый омерзительный хруст. Он ждал чего угодно: корчей, воплей, потоков крови… но только не того, что случилось затем. Беглец качнулся вперед — и просто исчез. Лопнул. Взорвался. Аннигилировался. На миг показалось, что обезглавленное тело или опустевшая одежда грудой упадут на землю, — и они действительно начали падать, но на лету стали плыть, расплываться, расползаться на клочки… как туман, будто чертов туман! Смотритель смотрел, онемев. Над дорожкой светил тускловатый фонарь, но в его свете все хорошо было видно: голова человечка стала струей дыма, а одежда… одежда? — на глазах развеивалась, распадаясь на клочья и пряди. И посреди этого мглистого облака неистово скакал с клюшкой наперевес убийца… убийца? — топая ногами и размахивая руками.

Что-то затаптывал и развеивал дым.

Наконец, удовлетворившись работой и пробормотав «Что-то хлипкий попался», дэн Кромек (который, к слову, был тренером местной хоккейной команды) достал из-за уха микрофон рации:

— Урбан, прием. Еще одного вычеркни… — Тренер Кромек трубно высморкался в шарф. — Что говоришь? Нет, никого длинного и смуглявого я не видел… Ладно, пошел.

Этих слов (имеющих непосредственное отношение к нему самому) дэн Эо уже не услышал. Он сбежал — позорно и испуганно, сбежал, как только немного рассеялась дымка, которую он отчего-то — ну и ну! — принял за человека; а вокруг по-прежнему вопили, орали, свистели и перекликались:

— Олни!

— Сварткорт!

— Бей-бей, уходит!

Люди кричали.

Другие — молчали.

Краем сознания — остекленевшего и оттого особенного прозрачного — он подмечал:

Обогнав неповоротливых старших, стая подростков в ярких курточках гонит, швыряя камнями, женщину в длинном и тонком белом платье, женщину с ведьминскими космами и скрюченными пальцами, а она машет руками, словно пытаясь взлететь.

— Бей! Утекает!

Трещали кусты.

Перекошенный карлик.

— Здесь он! Хватайте! — истеричный, радостный и — оттого особенно страшный — женский вопль.

Кого-то тащат с забора.

Ногами.

Навстречу.

— Лови его!

Мимо.

Человек с кошмарным, оплывшим, бугристым лицом.

В переулке парень, содрав с плеч пальтишко, бросается в середину бесформенной свалки, прижимает кого-то к земле:

— Давай!!!

Заработали палки, лопаты. Из-под пальто потек густой седой дым, словно под ним задыхался костер.

Облако.

Женщина тянет за руку ребенка в красной шапочке:

— Сколько раз говорила мерзавке — не сидится дома, так не убегай от меня далеко? — Ребенок тащится, засунув палец в рот и с любопытством озираясь на странного прозрачного дядю, который стоит посреди улицы столбом. Туманный полог окутывает его как саван.

— Ма-а! Ма-а-а, там привидение!

— Где? Что? Что ты опять придумываешь?!

Мимо. Крабом, перебирая клешнями. Хруст. Вилами. Как ворох сена. Не ушел.

— На дерево лезет!

— Ми-икки!

Он опять поскользнулся на кучке какой-то дряни и упал, угодив рукой в холодное, липкое, мерзостное. Опустил глаза — и застонал: на мостовой валялся распотрошенный, растерзанный труп черной кошки. Стон подхватили. Порыв ветра. Какая-то пленка, склизкая и клейкая, вдруг облепила лицо. Он с омерзением сорвал ее: пустые глазницы, прорезь рта, бугорок — бывший нос. Пленка таяла в руках, становясь пустотой, дымной марью.

— Агнес Маршан!

Мимо пронеслась рослая белокурая девица, раскрасневшаяся, размахивающая граблями — прямо святая Каита-воительница. Хрясть! Хруст. Он ползет. Люди вокруг бешенно машут руками и пытаются улететь, потому что ветер усиливается, ветер крепчает и надо торопиться.