К трем часам пополудня мир начал меняться.
Добавить в моё избранное
94 мин, 42 сек 3723
Воздух заполнит оглушительный звон — словно от рвущихся струн. Кен Синг накренится и соскользнет вниз, обрывая последние стяжки. Свободное парение на миг превратится в свободное падение. И вся громадина с размаха ударится о гранитный Лоб Таррхеда… И что потом? Разобьется ли замок, проломятся ли от удара его стены, рухнут ли этажи? Породит ли крушение замка лавину? Или, может, его останки сами соскользнут с крутого взлобья горы вниз, в долины, сметая дороги и сады? Господин Альды пообещал, что у смотрителя замка будет право уйти с работы. Он только забыл уточнить, что уйти — на тот свет.
Будет ли замок продолжать петь — и в полете?
Он не знал. Он устал и не хотел ни о чем думать. За окном стояла мутная ветреная тьма; впереди был равнодушный, пустой, постылый Кен Синг. Но позади — только мрак и бессмысленный ужас, который хотелось поскорее вычеркнуть из памяти. Он старался помнить о приятном, о тепле и сытной пище, но против желания перед глазами все вставала последняя картина, связанная с долиной Виллинг.
Потому что на вершине горной лестницы, прямо перед тем, как она поворачивала, уходя за скальный выступ (и Глен-Виллинг полностью скрывался из вида), дэн Эо все-таки остановился и будто против воли оглянулся. Любопытство, больше похожее на безотчетный страх, заставило его бросить вниз последний взгляд. И с невиданной отчетливостью его глазам предстало грандиозное, жутковатое зрелище. Виллингская долина клокотала. Туманное варево, до сих пор заполнившее ее, распадалось на куски. Казалось, что незримый великан выдирает клочья из комка грязной ваты и подкидывает их в воздух, и они уносятся ввысь, на лету приобретая все более размытые и причудливые очертания. Из массы тумана явственно выплетались волокна и, постепенно истончаясь, поднимались к темным небесам; а наверху словно крутилось и рокотало гигантское веретено. Гром? Но ни тучки, ни облачка не было в ночных небесах — над Глен-Виллингом, над всем хребтом Нимана горело, исходя ниоткуда, ничего не освещая и не отражаясь в зрачках, рассеянное, потустороннее, мертвенно-ровное сияние.
Это было последним, что увидел и запомнил смотритель.
Потом сияние померкло. Фен ушел.
Назад пути не было. Вперед, как выяснилось, тоже. И виноват в этом оказался не обвал и не заглохший двигатель, а он сам. Он провозился внизу, разговаривая со стариками, потом слишком долго блуждал по поселку — и когда вездеход миновал уровень ветроломов, отмеченный белой полосой, горный ветер превратился в подлинный шквал. Казалось, он просто сметет машину с дороги и покатит по склону, сминая своими мощными упругими лапами, как тонкостенную жестянку. Смотритель невольно вцепился в кресло — вездеход раскачивало и кидало, только ограждения удерживали его на дороге. Но вот и гараж… Мысль о том, чтобы выйти наружу, вызывала страх — если во время затишья горный ветер давил, как ладонь, то сейчас преодолевать его сопротивление было не легче, чем плыть в сильный шторм.
«Справлюсь», — думал дэн Эо. Ураганные порывы выбивали воздух из легких, от них темнело в глазах. Круговик вновь перевернулся на бок и сложил колеса; он выглядел до безумия хрупким и ненадежным. В таком — в бурю? Доверить свою жизнь прозрачной игрушке? Инстинкт самосохранения кричал «ни за что!», но смотритель полагал, что эта «игрушка» понадежней любого броневика.
«Довезет», — он давил пальцем на сенсорный замок двери: замерз, что ли? — Но несколько экстремальных минут пережить придется. Особенно на виражах«.»
По самым оптимистичным подсчетам времени до полуночи почти не осталось. Но смотритель полагал, что транспорт разгонится, наверстывая упущенное. По крайней мере, надеялся. Но только ввалившись внутрь кабины, стянув холодный капюшон стилсьюта, постучав по панели («эй, свет!»), протянув руку к ключу-полоске — и не найдя его, он наконец вспомнил…
Вездеход не заводился. Он тупо вертел ключ в замке, но машина исполнила последнее задание и больше не отвечала. Кулак о панель он, конечно, расквасил. Боль не помогла. Идиот! Кретин! Как можно быть настолько рассеянным? Ветер завывал в устье пещеры, но внутри вездехода было тихо и тепло. Уронив голову на руки, смотритель прикинул, на сколько хватит аккумуляторов… наверное, он сам быстрее скончается от голода и жажды. (Еды в вездеходе не было. Он поискал.) Причем намного быстрее. Зато умрет в тепле.
«Что утешает».
На самом деле, разумеется, не утешало. Но смотритель уже пережил мгновения острого испуга, когда не обнаружил универсального ключа на месте; и еще большего, панического испуга, смешанного с недоверием, когда он не столько вспомнил, сколько сообразил, что, похоже, механически положил ключ… ну, разумеется! куда же еще!… в карман пальто. Которое бросил на произвол судьбы в Виллинге, задав стрекача от неведомой твари. Следом пришло тупое, ошарашенное недоумение: и что теперь делать? А через миг оно сменилось лихорадочной решимостью: срочно!
Будет ли замок продолжать петь — и в полете?
Он не знал. Он устал и не хотел ни о чем думать. За окном стояла мутная ветреная тьма; впереди был равнодушный, пустой, постылый Кен Синг. Но позади — только мрак и бессмысленный ужас, который хотелось поскорее вычеркнуть из памяти. Он старался помнить о приятном, о тепле и сытной пище, но против желания перед глазами все вставала последняя картина, связанная с долиной Виллинг.
Потому что на вершине горной лестницы, прямо перед тем, как она поворачивала, уходя за скальный выступ (и Глен-Виллинг полностью скрывался из вида), дэн Эо все-таки остановился и будто против воли оглянулся. Любопытство, больше похожее на безотчетный страх, заставило его бросить вниз последний взгляд. И с невиданной отчетливостью его глазам предстало грандиозное, жутковатое зрелище. Виллингская долина клокотала. Туманное варево, до сих пор заполнившее ее, распадалось на куски. Казалось, что незримый великан выдирает клочья из комка грязной ваты и подкидывает их в воздух, и они уносятся ввысь, на лету приобретая все более размытые и причудливые очертания. Из массы тумана явственно выплетались волокна и, постепенно истончаясь, поднимались к темным небесам; а наверху словно крутилось и рокотало гигантское веретено. Гром? Но ни тучки, ни облачка не было в ночных небесах — над Глен-Виллингом, над всем хребтом Нимана горело, исходя ниоткуда, ничего не освещая и не отражаясь в зрачках, рассеянное, потустороннее, мертвенно-ровное сияние.
Это было последним, что увидел и запомнил смотритель.
Потом сияние померкло. Фен ушел.
Назад пути не было. Вперед, как выяснилось, тоже. И виноват в этом оказался не обвал и не заглохший двигатель, а он сам. Он провозился внизу, разговаривая со стариками, потом слишком долго блуждал по поселку — и когда вездеход миновал уровень ветроломов, отмеченный белой полосой, горный ветер превратился в подлинный шквал. Казалось, он просто сметет машину с дороги и покатит по склону, сминая своими мощными упругими лапами, как тонкостенную жестянку. Смотритель невольно вцепился в кресло — вездеход раскачивало и кидало, только ограждения удерживали его на дороге. Но вот и гараж… Мысль о том, чтобы выйти наружу, вызывала страх — если во время затишья горный ветер давил, как ладонь, то сейчас преодолевать его сопротивление было не легче, чем плыть в сильный шторм.
«Справлюсь», — думал дэн Эо. Ураганные порывы выбивали воздух из легких, от них темнело в глазах. Круговик вновь перевернулся на бок и сложил колеса; он выглядел до безумия хрупким и ненадежным. В таком — в бурю? Доверить свою жизнь прозрачной игрушке? Инстинкт самосохранения кричал «ни за что!», но смотритель полагал, что эта «игрушка» понадежней любого броневика.
«Довезет», — он давил пальцем на сенсорный замок двери: замерз, что ли? — Но несколько экстремальных минут пережить придется. Особенно на виражах«.»
По самым оптимистичным подсчетам времени до полуночи почти не осталось. Но смотритель полагал, что транспорт разгонится, наверстывая упущенное. По крайней мере, надеялся. Но только ввалившись внутрь кабины, стянув холодный капюшон стилсьюта, постучав по панели («эй, свет!»), протянув руку к ключу-полоске — и не найдя его, он наконец вспомнил…
Вездеход не заводился. Он тупо вертел ключ в замке, но машина исполнила последнее задание и больше не отвечала. Кулак о панель он, конечно, расквасил. Боль не помогла. Идиот! Кретин! Как можно быть настолько рассеянным? Ветер завывал в устье пещеры, но внутри вездехода было тихо и тепло. Уронив голову на руки, смотритель прикинул, на сколько хватит аккумуляторов… наверное, он сам быстрее скончается от голода и жажды. (Еды в вездеходе не было. Он поискал.) Причем намного быстрее. Зато умрет в тепле.
«Что утешает».
На самом деле, разумеется, не утешало. Но смотритель уже пережил мгновения острого испуга, когда не обнаружил универсального ключа на месте; и еще большего, панического испуга, смешанного с недоверием, когда он не столько вспомнил, сколько сообразил, что, похоже, механически положил ключ… ну, разумеется! куда же еще!… в карман пальто. Которое бросил на произвол судьбы в Виллинге, задав стрекача от неведомой твари. Следом пришло тупое, ошарашенное недоумение: и что теперь делать? А через миг оно сменилось лихорадочной решимостью: срочно!
Страница 23 из 28
