Холлоуин

бежать обратно к вездеходу, ехать вниз, искать проклятый ключ! Да плевать на Виллинг и его обитателей! Чего он испугался? Собственных галлюцинаций? Придурковатых стариков? Белых птиц? Уличной драки? Спуститься вниз, отыскать ключ… (он все шарил по карманам, по панели, под сидением круговика)… и бежать отсюда.

Но сбежать не дали — мотор вездехода намертво заглох. Фары не загорались. Крышка капота залипла и отказывалась подниматься. Ключ заклинило в замке…

— И бензин кончился, — произнес он древнюю как мир шутку, тупо разглядывая индикаторы на приборной панели.

Ветер гудел за стенами, но в кабине вседорожника было довольно тихо и тепло. Только блекло-синий свет лампочки тревожил смотрителя, и он нажал на переключатель. Стало совсем темно. За спиной, в горловине пещеры метался то ли снег, то ли рваный туман.

«Снять чехлы, накинуть вместо пальто… пойду пешком… метров сорок пройду… Стихает когда-нибудь этот проклятый ветер?»

«Никогда», — напоминал прочитанный в замковой библиотеке справочник, — почти никогда«.»

Он прижал кулак ко лбу:

«Должен быть какой-то выход. Аварийный рацион. Рация. Другая дорога. Потайной телепорт?… Все, похоже, приехали».

Он чувствовал, что сейчас должен метаться в поисках спасения (или психовать, или молиться богам), что-то предпринимать, но у него попросту не осталось сил. Только слабость. Он устал — добираться до замка, бороться за жизнь, пытаться понять (и сорвать) чужой паскудный замысел. Оказывается, способность предвидеть опасность и сопротивляться обстоятельствам теряется без тренировок. Он был как атлет, который от долгого безделья превратился в развалину. Да и был ли он атлетом? Кто поверил Советнику (и продолжал ему верить)? Кто умудрился вообразить, что внизу ждет легкая прогулка по сельской местности, населенной гостеприимными, но, наверняка, несколько туповатыми гражданами? «Гамма-мир»! «Трудная монотонная жизнь»! «Чего ждать от гамм?» Лопатой тебе по затылку! Убить идиота! — Злость была мучительной и душной. В припадке ярости он сорвал с ветрового стекла белую птичку и закинул на заднее сидение. — Чего ждать от беты?
Дурацкой любви к авантюрам?

Он попробовал обратиться с молитвенным «Если ты слышишь»… — то ли к Богу, то ли к хозяину Альды (а, может, и к Замку), — но молитва оборвалась, не успев стать словами. Он жестоко, невыносимо устал. У него тряслись руки. Все мучило, раздражало — шум ветра, запах хвои, темнота…

Куда деваться?

«Хорошо», — спокойнее и как-то очень рассудительно подумал смотритель, расстегивая тесный стилсьют, — я сейчас посплю… час-полтора… а потом попробую уйти отсюда вниз. Не удасться — просто спрыгну с обрыва. К такой-то матери все. Наигрался«.»

И с этой спасительной мыслью он перебрался на заднее сидение, устроился как мог, подсунул под голову свернутый костюм и прикрыл глаза.

Пару минут спустя ему начало казаться, что вездеход кружится и слегка покачивается. Мнимое движение невольно усыпляло — одновременно являясь предвестьем тихонько подкравшегося сна.

А ветер все шумел. Ветер шуршал.

Стекла медленно покрывались испариной.

Призрак в них спал (и во сне, видимо, плакал холодными злыми слезами).

На приборной доске — плюс пятнадцать градусов.

Влага от дыхания.

Пот на виске.

В уголке глаза.

Капля.

Стекла.

Капли дождя.

Просто капли дождя.

Дождь был вечным. Сколько он себя помнил — здесь всегда шел дождь. Себя? Но кто он? Тревога толкнулась в груди. Он еще помнил, что у него должно быть какое-то имя, и ощущал на месте пропажи неприятную пустоту. Как калека чувствует отрезанную руку — она ноет, мнимые пальцы не хотят разжиматься, — так и он чувствовал себя обладателем некого имени. Но оно вдруг исчезло. Его отсекли…

Что отсекли?

Имя?

Какое имя, чье?

Тревога об украденном имени пропала также внезапно, как появилась. Дождь лился на равнину. Почему на равнину? Просто ему представлялось (как данность), что он на равнине, и вокруг только голый, жесткий, черный камень, похожий на (проклятие) застывший битум. На смолу? На черные волны? Бритвенно-острые и холодные волны. Но холода он не ощущал (просто знал о нем) и вообще не чувствовал своего тела. Он лежит? Определенно, лежит. Идет дождь. Проклятый нескончаемый дождь. Куда от него спрятаться? Он завертел головой. (Попытался.) Вода лилась на лицо. Он лежит на спине, и его заливает дождем. Лежит бесконечно долго — чувство времени тоже размылось и исчезло, но наступившее безвременье воспринималось не как беспамятность, а как бесконечность без всякого начала. И без конца? Мысль испугала. Он не хотел вечно лежать под дождем. Но почему? Он может делать что-то иное? Кажется, нет. Или все-таки может? Воспоминания о прошлом (если оно было) почти пропали, остался только размытый, сглаженный след на песке…