Холлоуин

Песок! Память вдруг вспыхнула — чудовищной, горячей болью, выкинув целый клубок бессвязных образов: скрип на зубах, ветер, жара, громкая музыка, пустыня, мокро. Он опять замотал головой и застонал: уб-бе-рри-тте. Песок унесло. Стало легче. Капли на лице. Это не пот. Это дождь. Что с ним? А что должно быть? Как он здесь очутился? Почему он здесь? Кто запер его на этой равнине? Этот «кто-то», определенно, существовал — но и его образ унесли потоки воды. Враг стал тенью тени; жизнь стала дождем. Сколько он длится? Что было мгновение назад? За что эти адовы муки? Он попытался зарыдать, издать хоть один звук… но грудь была неподъемной, как каменная плита, а внутри стояла великая сушь. Не выжать ни капли. Вот странно — вокруг течет вода, а у него во рту пересохло. Мучительно. В отчаянии он широко открыл рот. Пил и не напивался. Ловил языком холодные тяжелые капли, но они не утоляли жажду. Конечно. Он ведь камень, он не может напиться дождем. Вода просто стекает по нему.

Какая-то изощренная пытка: медленно капать воду на голову, сводя человека с ума. Здесь вода не капала — падала, хлестала, валилась потопом. Непрерывно.

Лицу было больно.

Вода… разъедает его?

Пожирает?

Уничтожает?

Кто он — камень или равнина? Сколько времени он так лежит? Века? Ему вдруг представился каменный склеп, подобие погребальной стены, в которую вмурованы кричащие, рыдающие, безумные люди. Образ вызывал дикий ужас — отпустите меня, выпустите отсюда!

Куда?

Я хочу…

Чего?

Уйти.

Но куда?

В целом свете есть, куда идти?

В глубине души (куда не успел проникнуть ливень безумия) он уже смирился с неизбежным. От безысходности. Ему некуда отсюда деваться. Все, что осталось, — эта унылая равнина. И один момент бытия, растянутый в бесконечность. Возможно, он скоро забудет о самом существовании времени. Забудет себя? Он и так забыл, кто он такой. Но можно ли забыть о собственном существовании? И должен ли он о нем позабыть? Неужели в этом смысл пытки? В том, чтобы превратить его в нечто бессмысленное, беспамятное, неспособное, видимо, даже страдать? Я не хочу! За что? Что я сделал?

Гибнущая память отвечала безучастным эхом: так надо.

Я передумал…

Поздно.

Сколько он здесь? В которой раз он задает себе этот вопрос — и тотчас о нем забывает? Может, он умер? Или попал в тюрьму? Это тюрьма?

Я невиновен.

В чем?

Не помню.

Даже страх почти растворился, став прозрачным, как слеза.

Дождь больше не лил — моросил. Он чувствовал каждую каплю; они напоминали уколы. «Я пустой барабан. Я — голый камень». Синий, тоскливый свет заливал небосклон. Потом небеса посветлели. Над ним склонилась женщина. Он даже не удивился — дождь вдруг замолчал, перестал бить по лицу, и в этом было безумное счастье. Женщина глядела на него сверху вниз; ее лицо было перевернуто, и он не мог понять — красивое оно или уродливое? Радостное или печальное? Кто она? Он знает ее, прекрасно ее помнит, он… просто забыл. Но ее вид вызывал облегчение и одновременно тревогу — зачем она здесь? Чего она хочет? Поиздеваться над ним?

Вздох.

Он шевелит губами, пытаясь о чем-нибудь спросить, но не может. Забыл. О чем ее спрашивать? Почему она так смотрит на него?

Он видит: на ее нижнем веке, на ресницах — похожих на длинные черные стрелки — зарождается крупная капля.

Слеза.

От женщины веет туманным холодом и печалью. В непонятном, беспомощном страхе он следит, как прозрачная капля на ресницах набухает, наливается влагой…

Снова вздох.

Капля дрожит.

— Люшес, — спрашивает женщина, и ее голос полон обиды и жалости, — ах, Люшес, зачем ты это сделал?

В этот момент он понимает: если слеза упадает — все кончится. Эта, последняя, капля, как кислота, выжжет ему глаза, разъест внутренности, растворит и сотрет его личность.

И тогда он начинает кричать.

Полусвет-полумрак. В кабинете резко пахнет медициной и отвратительно — кровью; горит только одна бледно-синяя лампа. Ливень гремит за окном — подоконник весь в брызгах и грязных подтеках. Водяная пыль летит в лицо, но человек у открытого окна словно бы этого не замечает. Вот он поворачивает голову и глядит на другого человека. Тот лежит в обшарпанном хирургическом кресле и, кажется, спит. Или он без сознания? Рука, освобожденная от фиксаторов, безвольно откинута; выше локтя видно ярко-красное, вздувшееся пятно от укола. Даже в глубоком наркотическом сне он выглядит истощенным и больным — свинцовые синяки залегли под глазами, смуглая кожа посерела. Человек у окна смотрит на спящего. С напряжением. С жестким вниманием. И, наверное, с жалостью. Правда, жалость эта крайне сурова и расчетлива — так человек смотрел бы на издыхающего пса: усыпить? или пусть сам домучается?