К трем часам пополудня мир начал меняться.
Добавить в моё избранное
94 мин, 42 сек 3726
За стеной разговаривают, но никто не решается нарушить молчаливое уединение господина советника и безымянного бродяги.
Убить? Или пусть помучается?
— Люшес, — негромко зовет человек.
И следит — дрогнут ли веки, откроются ли глаза, придет ли ответ? Разумеется, нет. И человек отворачивается. Сильно трет переносицу. Он тоже устал и раздражен.
— Его сейчас легче добить, чем подлечить, — отвечает он всем слышащим сразу и пожимает плечами.
Вполне очевидно, что Люшес рин-Фонтейн Одекирк бесполезен для следствия — он вовремя стер себе память и полностью недееспособен, даже под суд не отдашь. В коридоре уже стоят санитары из психиатрической клиники.
И надо что-то решать…
«Эхо есть», — думает человек у окна. — Но настолько слабое«…»
Для него, перекликаясь сумрачным эхом, шумят два дождя. Один, проливной, — за окном; другой, сумасшедший, — в полумертвом сознании спящего.
Монотонная песня плыла над миром: гудел ветер.
Он очнулся среди облаков и не сразу сообразил, что не летит и не падает, а всего лишь лежит на полу. Потолок и пол опять стали прозрачными. Он был в Кен Синге. Вставала заря; мир был окрашен лиловым, оранжевым, алым. Наклонная матовая колонна, ствол экспресс-лифта, на глазах покрывалась громадными розовыми цветами.
Смотритель лежал. Вставать не хотелось. Он был в свитере и брюках, а стилсьют испарился; очевидно, он оставил маскировочный костюм в вездеходе, когда уходил… Уходил? Последнее, что смотритель запомнил, прежде чем потерять (кажется) сознание: как он, кляня все на свете (а особенно свою гнусную судьбу), чуть ли не ползком спускается по горной дороге, а вокруг хлещет дождь вперемешку с градом. Но как он очутился в замке? Неужели телепорт — по воле своего хозяина, несомненно — смилостивился и вернул пропавшего сторожа обратно в замок? Он потрогал волосы, — сухие. Свитер тоже сухой. Сколько он здесь провалялся…? И вдруг, словно удар, смотрителя поразила до крайности неприятная мысль: что если он никуда не уходил? Что если он не спускался на Таррхед, не был в долинах, но просто упал вчера в обморок — или был усыплен, когда прикоснулся к сенсорной панели лифта? Ну да! И всю ночь мучился кошмарными снами — про туманных птиц, которые становились людьми; про стариков, которые пытались его отравить (по приказу Альдийца, естественно!)… про дождь, заливающий глаза, про путешествие пешком вниз с горы. Последнее помнилось чрезвычайно смутно, отрывочно. Зато бредовый кошмар с участием тумана, птиц и жителей Виллинга он, кажется, мог бы записать по памяти во всех подробностях.
Ничего себе — праздничный сон!
Который час, интересно?
Он приподнялся — и едва не упал обратно на пол. Все мышцы безумно болели; спина была явно потянута, и шея еле поворачивалась. Где он так наработался? Ноги гудели, словно он вчера прошел добрую пару десятков миль.
Так это действительно было, — подумал смотритель (довольно отстраненно и вяло). — Я путешествовал вниз, и там со мной что-то произошло. — Мысль о галлюциногенах вернулась. Она казалась правильной. — Убежал из поселка, поднялся на полдороги, потом…
«А потом ты бросился с обрыва, как и обещал», — казалось, произнес в голове неведомый голос. — Помнишь, Эо? Подполз — и фьюить!
Что? — он обхватил голову руками, пытаясь то ли избавиться от шума ветра и сосредоточиться, то ли отгородиться от назойливого голоса. — Я не…
«Вот именно. Все, как обещал. В свободный полет».
Я этого не помню.
«Неужели не помнишь?»
Нет, он не помнил. Последнее воспоминание касалось тепла и зернистой, скользкой ткани стилсьюта под щекой — он засыпал. Дальше… шум дождя? И темнота. Остальное воспринималось как сон: дождь, от которого не намокаешь; чувство удушья; неспособность продвинуться более чем на несколько шагов…
(Синий свет.)
(И какая-то женщина с печальными глазами. Плачущий ангел?)
Но я жив! И мышцы болят…
«Помнишь, как ты здесь очутился?»
Я вообще ничего не помню.
«Так вспоминай!»
Что со мной творится? — поразился смотритель. — Я не могу быть мертвым — это попросту абсурдно. Я не чувствую себя мервым: я дышу, у меня бьется сердце. И зверски ноет все тело. И замок, — он стоял на коленях, трогая руками пол, — вот он, настоящий. Ветер поет в его обшивке. Какая бессмыслица. Я, наверное, схожу с ума. Что там… что там говорили старики про аварию в замке?
«Про взрыв. Канаты лопнули как струны. Звон докатился до самого Уорикка. Где бы он ни был».
Какой еще взрыв? При чем здесь взрыв?
В памяти отчего-то возникло большое гладкое алое яблоко, и смотритель вдруг понял, что здорово проголодался. Настолько, что готов съесть свой обычный паек из галет с консервами да еще добавки попросить. Он поднялся и кое-как заковылял в сторону лестницы. Ноги при каждом шаге сводило болью.
Убить? Или пусть помучается?
— Люшес, — негромко зовет человек.
И следит — дрогнут ли веки, откроются ли глаза, придет ли ответ? Разумеется, нет. И человек отворачивается. Сильно трет переносицу. Он тоже устал и раздражен.
— Его сейчас легче добить, чем подлечить, — отвечает он всем слышащим сразу и пожимает плечами.
Вполне очевидно, что Люшес рин-Фонтейн Одекирк бесполезен для следствия — он вовремя стер себе память и полностью недееспособен, даже под суд не отдашь. В коридоре уже стоят санитары из психиатрической клиники.
И надо что-то решать…
«Эхо есть», — думает человек у окна. — Но настолько слабое«…»
Для него, перекликаясь сумрачным эхом, шумят два дождя. Один, проливной, — за окном; другой, сумасшедший, — в полумертвом сознании спящего.
Монотонная песня плыла над миром: гудел ветер.
Он очнулся среди облаков и не сразу сообразил, что не летит и не падает, а всего лишь лежит на полу. Потолок и пол опять стали прозрачными. Он был в Кен Синге. Вставала заря; мир был окрашен лиловым, оранжевым, алым. Наклонная матовая колонна, ствол экспресс-лифта, на глазах покрывалась громадными розовыми цветами.
Смотритель лежал. Вставать не хотелось. Он был в свитере и брюках, а стилсьют испарился; очевидно, он оставил маскировочный костюм в вездеходе, когда уходил… Уходил? Последнее, что смотритель запомнил, прежде чем потерять (кажется) сознание: как он, кляня все на свете (а особенно свою гнусную судьбу), чуть ли не ползком спускается по горной дороге, а вокруг хлещет дождь вперемешку с градом. Но как он очутился в замке? Неужели телепорт — по воле своего хозяина, несомненно — смилостивился и вернул пропавшего сторожа обратно в замок? Он потрогал волосы, — сухие. Свитер тоже сухой. Сколько он здесь провалялся…? И вдруг, словно удар, смотрителя поразила до крайности неприятная мысль: что если он никуда не уходил? Что если он не спускался на Таррхед, не был в долинах, но просто упал вчера в обморок — или был усыплен, когда прикоснулся к сенсорной панели лифта? Ну да! И всю ночь мучился кошмарными снами — про туманных птиц, которые становились людьми; про стариков, которые пытались его отравить (по приказу Альдийца, естественно!)… про дождь, заливающий глаза, про путешествие пешком вниз с горы. Последнее помнилось чрезвычайно смутно, отрывочно. Зато бредовый кошмар с участием тумана, птиц и жителей Виллинга он, кажется, мог бы записать по памяти во всех подробностях.
Ничего себе — праздничный сон!
Который час, интересно?
Он приподнялся — и едва не упал обратно на пол. Все мышцы безумно болели; спина была явно потянута, и шея еле поворачивалась. Где он так наработался? Ноги гудели, словно он вчера прошел добрую пару десятков миль.
Так это действительно было, — подумал смотритель (довольно отстраненно и вяло). — Я путешествовал вниз, и там со мной что-то произошло. — Мысль о галлюциногенах вернулась. Она казалась правильной. — Убежал из поселка, поднялся на полдороги, потом…
«А потом ты бросился с обрыва, как и обещал», — казалось, произнес в голове неведомый голос. — Помнишь, Эо? Подполз — и фьюить!
Что? — он обхватил голову руками, пытаясь то ли избавиться от шума ветра и сосредоточиться, то ли отгородиться от назойливого голоса. — Я не…
«Вот именно. Все, как обещал. В свободный полет».
Я этого не помню.
«Неужели не помнишь?»
Нет, он не помнил. Последнее воспоминание касалось тепла и зернистой, скользкой ткани стилсьюта под щекой — он засыпал. Дальше… шум дождя? И темнота. Остальное воспринималось как сон: дождь, от которого не намокаешь; чувство удушья; неспособность продвинуться более чем на несколько шагов…
(Синий свет.)
(И какая-то женщина с печальными глазами. Плачущий ангел?)
Но я жив! И мышцы болят…
«Помнишь, как ты здесь очутился?»
Я вообще ничего не помню.
«Так вспоминай!»
Что со мной творится? — поразился смотритель. — Я не могу быть мертвым — это попросту абсурдно. Я не чувствую себя мервым: я дышу, у меня бьется сердце. И зверски ноет все тело. И замок, — он стоял на коленях, трогая руками пол, — вот он, настоящий. Ветер поет в его обшивке. Какая бессмыслица. Я, наверное, схожу с ума. Что там… что там говорили старики про аварию в замке?
«Про взрыв. Канаты лопнули как струны. Звон докатился до самого Уорикка. Где бы он ни был».
Какой еще взрыв? При чем здесь взрыв?
В памяти отчего-то возникло большое гладкое алое яблоко, и смотритель вдруг понял, что здорово проголодался. Настолько, что готов съесть свой обычный паек из галет с консервами да еще добавки попросить. Он поднялся и кое-как заковылял в сторону лестницы. Ноги при каждом шаге сводило болью.
Страница 26 из 28
