— … А теперь дежурный студент пойдет в лаборантскую за лягушкой, — сказала Илла Оанновна, в глубине души радуясь, что с теоретической частью занятия покончено. Теоретическая часть скучна — нужно долго рисовать на доске разные графики деполяризаций-реполяризаций, писать сухие статистические данные и пояснять студентам, что все эти рисованно-цифирные абстракции обозначают. И это становилось вчетверо более скучным, потому что от ее пояснений студентов явно клонило ко сну, и кое-кто даже опускался на парту, подложив под голову руку. Но Илла Оанновна не умела объяснять иначе, а природная скромность (или боязнь?) не позволяла ей делать соням замечаний.
Добавить в моё избранное
90 мин, 31 сек 7712
Три ужасных бело-голубоватых лица пристально смотрели в ее глаза. Три гладкие безволосые головы без черт, с одними только зеркальными глазами, переглянулись в немом совещании. Ослепительно-белые халаты висели на их тонких плечах, как на вешалках. Изящная рука с заостренными пальцами подносила к лицу Треллы какой-то предмет. Контуры были смазаны, будто на фотографии быстро движущегося объекта. Девушка вгляделась в эту штуку, скашивая глаза от напряжения, пытаясь разобрать, что же это такое. «Ну-ка, девочка, открой ротик!» — сказал«доктор». Предмет оказался бормашиной — она пронзительно завизжала, когда нависла над Треллиным ртом. Девушка со всей силы стиснула зубы. «Хоть убейте, не открою, нет!» — причитала она про себя.«Нейролептик!» — небрежно бросил«дантист» своим коллегам:«Дайте ей нейролептик. Она не контролирует себя». Второй «врач» поднял шприц Жане — здоровенный, чуть не в полведра объемом, сверкающий. Шприц был полон какой-то прозрачной жидкости и заканчивался толстенной иглой для переливания крови.«Думаю, такой дозы хватит» — сказал белый монстр. Игла приблизилась к яремной вене Треллы. Трелла взвизгнула от ужаса, брыкнулась, и шприц полетел на пол.
Третий «врач» оттолкнул двух других, и почти вплотную приблизил свое лицо к Треллиному. Его глаза превратились в острые треугольники. Знакомые свирепые складки появились на голове-болванке.
— Дура, ты же понимаешь, что это для твоего блага! Ты же сама — медик! Закончила медучилище и учишься в институте. Все ж понимаешь! — сказал он голосом отчима Треллы. Своего настоящего отца она почти не помнила.
— Меня тошнит от этой медицины! В гробу я видела этот институт! Не мое в нем место… — заскулила Трелла. Она до смерти боялась отчима. Он был суровым и тупым деспотом, привыкшим всех поучать и всеми командовать. В детстве Трелла пряталась в шкаф, когда грозный отчим приходил домой пьяным и ревел в прихожей, как медведь, пытаясь снять ботинки. Как она его боялась! Она почти радовалась, когда отчим однажды не вернулся домой, когда она узнала, что его прирезали собутыльники. А теперь он вернулся…
— Мать твоя — врач, и все предки твои были врачами! Династия! И в кого ты такая уродилась, стерва?! В папашу-психа! Тварь… Обезьяна… Шлюха! — рычал «отчим». На его гладкой голове прорезалась щель рта. В ней блеснули пожелтевшие от табака зубы, пахнуло, как из помойного контейнера.
— Насрать мне на твою династию! С высокой колокольни! — завизжала девушка, отворачиваясь от мерзкой хари.
— Дурища! Дурища! — заорал «отчим», размахивая руками. — На трассе тебе место, сучка, паразитка! Смотри в глаза, мразь! — он звонко ударил Треллу по щеке. Та схватилась за щеку обеими руками, и увидела в треугольных глазах «отчима» свое отражение — перекошенное, обезумевшее лицо. Внезапная судорога свела ее тело. Пена выступила на побледневших губах.«Припадок! О господи, припадок! Их же не было уже лет десять!» — с ужасом поняла она.
Только теперь Трелла обнаружила, что одета в пижаму с непонятным узором из голубых стрекоз и желтых катушек. Похожие пижамы носили больные в психбольнице, где она когда-то проходила практику в отделении для алкоголиков. Эта практика запомнилась ей на всю жизнь. В этой же больнице закончил свои дни ее отец… Он тоже страдал эпилепсией, но его болезнь была гораздо сложней и тяжелей, и в конце концов отец потерял человеческое подобие… Он задохнулся во время очередного приступа. А Трелла с детства стояла на учете у психиатра и невролога. Как она тогда боялась повторить участь отца! Но ведь все прошло, все закончилось! Уже давно нет ни припадков, ни ущербности, ни отчуждения, ни урода-отчима, ни его сынков-ублюдков — уже давно началась новая жизнь! Она давно забыла про ту жизнь среди ужаса! Она — уже не та забитая больная девочка, которую бьют припадки и тиранят сводные братцы!
Или уже нет?! Трелла захрипела и выгнулась в кресле дугой. По непонятной причине она не потеряла сознания, как теряла его раньше, и как его теряют во время приступа все эпилептики. Некая струна натянулась между затылком и крестцом, потянула голову к заднице, грозя сломать позвоночник. Руки и ноги закорчились от рывков невидимых ниток. Она была как большая марионетка в руках безумца. «Отчим» что-то кричал, но Трелла уже не слышала его. Она вытаращенными глазами смотрела на огромного паука, деловито перебирающего лапами. Паук висел прямо над ней — и это он дергал за нитки, приклеенные к Трелле. Белые нити порхали перед глазами, и ложились на пижаму, свиваясь в кокон…
Урро же был сильнее и умнее Ору и Треллы, и он отчаянно боролся с наваждением — пусть и с небольшим успехом. Он падал в бездну, размахивая конечностями, и чувствовал, что его разум отделился и падает медленней тела. Он видел, а точнее, чувствовал свое тело со стороны, стремительно удаляющееся и уменьшающееся, маленькое, как насекомое, машущее лапками, как рарский регулировщик…
Третий «врач» оттолкнул двух других, и почти вплотную приблизил свое лицо к Треллиному. Его глаза превратились в острые треугольники. Знакомые свирепые складки появились на голове-болванке.
— Дура, ты же понимаешь, что это для твоего блага! Ты же сама — медик! Закончила медучилище и учишься в институте. Все ж понимаешь! — сказал он голосом отчима Треллы. Своего настоящего отца она почти не помнила.
— Меня тошнит от этой медицины! В гробу я видела этот институт! Не мое в нем место… — заскулила Трелла. Она до смерти боялась отчима. Он был суровым и тупым деспотом, привыкшим всех поучать и всеми командовать. В детстве Трелла пряталась в шкаф, когда грозный отчим приходил домой пьяным и ревел в прихожей, как медведь, пытаясь снять ботинки. Как она его боялась! Она почти радовалась, когда отчим однажды не вернулся домой, когда она узнала, что его прирезали собутыльники. А теперь он вернулся…
— Мать твоя — врач, и все предки твои были врачами! Династия! И в кого ты такая уродилась, стерва?! В папашу-психа! Тварь… Обезьяна… Шлюха! — рычал «отчим». На его гладкой голове прорезалась щель рта. В ней блеснули пожелтевшие от табака зубы, пахнуло, как из помойного контейнера.
— Насрать мне на твою династию! С высокой колокольни! — завизжала девушка, отворачиваясь от мерзкой хари.
— Дурища! Дурища! — заорал «отчим», размахивая руками. — На трассе тебе место, сучка, паразитка! Смотри в глаза, мразь! — он звонко ударил Треллу по щеке. Та схватилась за щеку обеими руками, и увидела в треугольных глазах «отчима» свое отражение — перекошенное, обезумевшее лицо. Внезапная судорога свела ее тело. Пена выступила на побледневших губах.«Припадок! О господи, припадок! Их же не было уже лет десять!» — с ужасом поняла она.
Только теперь Трелла обнаружила, что одета в пижаму с непонятным узором из голубых стрекоз и желтых катушек. Похожие пижамы носили больные в психбольнице, где она когда-то проходила практику в отделении для алкоголиков. Эта практика запомнилась ей на всю жизнь. В этой же больнице закончил свои дни ее отец… Он тоже страдал эпилепсией, но его болезнь была гораздо сложней и тяжелей, и в конце концов отец потерял человеческое подобие… Он задохнулся во время очередного приступа. А Трелла с детства стояла на учете у психиатра и невролога. Как она тогда боялась повторить участь отца! Но ведь все прошло, все закончилось! Уже давно нет ни припадков, ни ущербности, ни отчуждения, ни урода-отчима, ни его сынков-ублюдков — уже давно началась новая жизнь! Она давно забыла про ту жизнь среди ужаса! Она — уже не та забитая больная девочка, которую бьют припадки и тиранят сводные братцы!
Или уже нет?! Трелла захрипела и выгнулась в кресле дугой. По непонятной причине она не потеряла сознания, как теряла его раньше, и как его теряют во время приступа все эпилептики. Некая струна натянулась между затылком и крестцом, потянула голову к заднице, грозя сломать позвоночник. Руки и ноги закорчились от рывков невидимых ниток. Она была как большая марионетка в руках безумца. «Отчим» что-то кричал, но Трелла уже не слышала его. Она вытаращенными глазами смотрела на огромного паука, деловито перебирающего лапами. Паук висел прямо над ней — и это он дергал за нитки, приклеенные к Трелле. Белые нити порхали перед глазами, и ложились на пижаму, свиваясь в кокон…
Урро же был сильнее и умнее Ору и Треллы, и он отчаянно боролся с наваждением — пусть и с небольшим успехом. Он падал в бездну, размахивая конечностями, и чувствовал, что его разум отделился и падает медленней тела. Он видел, а точнее, чувствовал свое тело со стороны, стремительно удаляющееся и уменьшающееся, маленькое, как насекомое, машущее лапками, как рарский регулировщик…
Страница 21 из 26
