Наизнанку

Чего бы еще и желать в заключение холодного и суетного дня?

Ильич без слов выставил бутылку портвейна, к слову сказать, не открытую, а Юрий Никифорович расставил рядом купленное пиво. Каждый налил сам себе по желанию и потребностям, и тезка Ленина взял слово, поднявшись со стула и картинно держа в руке граненый стакан:

— За встречу!

Господа приложились губами к посуде, а после Ильич пошарил в холодильнике и отыскал нехитрую закуску. И потек неспешный разговор, какой бывает между немолодыми мужчинами и какой, наверное, должен случаться иногда, поскольку с возрастом плотность накопленного негативного опыта порой достигает предельных значений, а вместе с ним растет и какое-то внутреннее душевное напряжение, избавиться от которого невозможно никакими средствами, ни медикаментозными, ни посещением спортивных залов, ни склоками на работе, а только спокойным разговором по душам. Подобные беседы, конечно, ничего не меняют, да и в принципе не существует средств, способных что-нибудь существенно изменить в жизни обыкновенного гражданина, в жизни, как она есть, кто бы что ни говорил, потому остается только одно: смириться и жить дальше, и тут как нельзя кстати оказываются подобные долгие мужские посиделки, плавно перетекающие в дискуссии.

Юрия Никифоровича не оставляло ощущение, что он опускается совсем на дно, но он всё рассказывал и рассказывал о своей расстроенной судьбе, а Ильич понимающе кивал и добавлял свои замечания и предположения. За портвейном и пивом, вопреки традиции, последовал дешевый чай, пахнущий соломой и сеном и пробудивший в Юрии Никифоровиче воспоминания о детстве и просторных летних полях, где вперемежку с колосьями прорастали дикие васильки и прочие какие-то душистые травы, где кружились ленивые и неповоротливые шмели и легкие бабочки. И на глаза его навернулись слезы, а Ильич сделал вид, что не видит этих слез, впрочем, может быть, и действительно не заметил их: они застряли в уголках глаз нового приятеля, а вскоре и высохли. Под утро приятели проследовали в квартиру Юрия Никифоровича и разобрали вещи, вскрывая коробки и вынося мусор в переполненный контейнер во дворе, расставили мебель и вообще навели какой-никакой порядок.

По прошествии нескольких дней Ильич помог соседу с трудоустройством и теперь Юрий Никифорович скоблил снег железной лопатой во дворе какой-то академии, находящейся неподалеку. Бывшим его коллегам, должно быть, странно было бы наблюдать Юрия Никифоровича в чужом ватнике и дорогих кожаных ботинках, в плюшевой какой-то ушанке, с шансовым инструментом, исполняющим обязанности дворника. Но коллеги были далеко, да и не узнали бы они своего сослуживца, часто пренебрегающего бритьем щек и сильно похудевшего.

Интересно, что со сменой места жительства Юрий Никифорович сразу перестал интересовать допекавшие его официальные органы, о нем забыли совершенно, и он сам был рад этому забвению, и быт его протекал в каком-то забвении, он мало думал о себе и уже без обиды откликался на привязавшееся к нему прозвище «Юрик». Удалось, наконец, продать и загородную недвижимость, и автомобиль, утративший значение необходимого. Полученные средства дворник отложил на всякий случай, на черный день и постарался о них не вспоминать, чтобы не поддаться искушению растратить по мелочам. А искушение возникало: заработная плата, определенная Юрию Никифоровичу, не составляла значительных сумм и больше напоминала формальную и противоестественную попытку работодателя отделаться наименьшими расходами.

В целом, существование Юрика не отличалось вторжением каких-то исключительных событий, бывало, само собой, то да сё, но к происшествиям эти факты отнести можно было бы с большой натяжкой. Расскажем, пожалуй, об одном.

Однажды, ближе к весне, во дворе академии, где трудился Юрий Никифорович, припарковался автомобиль. Хороший автомобиль. Владелец транспортного средства ненадолго покинул его, а по возвращении, идя к машине, был чрезвычайно раздосадован неловкостью местного дворника, который, сгребая снег, случайно присыпал на ходу носок его ботинка и часть брючины. Господин молча ухватил Юрика за рукав телогрейки и потянул к себе, а после сильно оттолкнул, так что тот упал на только что сформированный сугроб на обочине парковки. Юрий Никифорович молча лежал на мягком снегу и смотрел в лицо негодующего и начавшего его оскорблять гражданина, и лицо это показалось ему знакомым, и точно: перед ним стоял и размахивал руками Игорь Романович Костюков, собственной, как говорится, персоной. И, судя по всему, Игорь Романович не узнал бывшего своего начальника.

— Прости, Костюков! — сказал дворник и удалился, оставив лопату.

Игорь Романович потоптался возле автомобиля, размышляя, кто это мог быть, и почему знает его, но не найдя ответа, погрузился в машину и отбыл.