«Необходимость на грани фетиша. Любопытный вид игры»…
Добавить в моё избранное
82 мин, 29 сек 20027
Неслыханно!
— Если бы вы подали на развод, ваши дела сейчас не обстояли столь плачевно. Доказать факт насилия немного проще, чем постфактум рассуждать об убийстве.
— Вы отказываетесь мне помочь?
— Вы можете обратиться к любому другому адвокату, это не изменит исход дела. — Я откинулся на спинку кресла, — выторговать в суде свободу вам не сможет никто.
Миссис Такер резко поднялась из кресла. Я замолчал. Ее ноздри широко раздувались, и я видел, что женщина едва сдерживалась, чтобы не устроить скандал. Блеклые глаза ее превратились в узкие темные щелки, она с силой, в гневе, поджала побледневшие губы. И я предположил, что Аманда Такер изо всех сил пыталась подобрать подходящие слова, дабы подвести черту нашему разговору.
— Теперь я понимаю, — часто дыша, начала она, — слава идет впереди вас, мистер Хейвуд! Вы ничем не отличаетесь от тех, кто пишет эти глупые законы! Настолько же жестоки и бесчувственны! Вам нет дела до чужого горя!
Развернувшись на каблуках, женщина резко схватила свою накидку со спинки кресла и направилась к выходу. Я не стал ее останавливать. Признаться, в какой-то момент, я ожидал, что она дойдет до рукоприкладства, и резонно предполагал, что не без моего участия. Но для нее будет гораздо лучше узнать о положении вещей сейчас, нежели оказаться позорно уличенной в собственном бесправии в зале суда.
Возможно, мои суждения были плодом всеобщего заблуждения. Я всего лишь герой своего времени. К тому же, не самый положительный герой. А эпоха просвещения непременно сменит темную самобытность наших дней, и у таких несчастных людей, как миссис Такер, появится шанс, пусть не избежать наказания и порицания, но хотя бы доказать вопиющую безысходность случая. Быть может, я и правда слишком циничен?
После ее ухода кабинет вновь погрузился в тишину. Кажется, за окном пошел дождь. Тяжелые капли барабанили в стекла, и отчего-то я представил, как миссис Такер пробиралась сквозь непогоду домой. Я перевел взгляд на лампу, закрепленную на стене, и немного понаблюдал за трепещущим огоньком внутри стеклянного плафона.
Было что-то сокровенное в едкой тишине. Меня окружали родные стены моего дома, кабинета, некогда принадлежавшего моему отцу. Но теперь на столе передо мной лежали мои документы, удобные для меня чернильные ручки, наконец, печать тоже имела мое имя. Но я по-прежнему растворялся в упоительном запахе старинных книг, стоявших на полках. Мебель тоже хранила свои запахи, подобно старым фотопластинкам. Сотни судеб решались за столом этого кабинета. Десятки из них уже стали историей.
Я прикрыл глаза, все еще размышляя о случившемся. И чем глубже я погружался в пучину бессмысленности происходящего, тем сильнее меня одолевало тошнотворное чувство собственного бессилия. Как же легко люди взваливают груз своих жизней на плечи адвоката. Беззастенчиво требуют совершить для них невозможное. И один из десятка обязательно обличит тебя в том, что ты не всесилен.
Я не силен в религиозных канонах. Моя профессия имеет мало общего с богоугодным делом, не говоря уже о том, что явление подобного мне перед ликами святых претило бы самому пониманию морали. Любопытно, поразит ли меня молния, вздумай я предстать перед ликом Господним посреди его обители? Но я вновь отвлекся. Кто-то из мудрецов сказал: уверовав, что не имеем греха, мы обманываем себя, поскольку само предположение подобного есть грех. К чему я веду мысль?
Одна неприметная женщина сегодня убила собственного мужа, потому что он прожил жизнь, будучи грязным скотом, и мой грех, как и грех всего нашего общества, — в молчании. И наше молчаливое бездействие и согласие преступны.
Выдвинув нижний ящик стола, я достал оттуда припрятанную бутылку скотча. Пожалуй, этой ночи не хватало его терпкого дымного вкуса.
И спустя несколько часов ночь застала меня пьяным возле церкви Св. Марии.
Я толком не знал, что привело меня в ливень к этому месту. Но вот он я — стою посреди пустынной Черч-Грин с початой бутылкой спиртного, к слову, уже второй, и в немом благоговении смотрю на высокие стрельчатые витражи старинной церкви.
Неподалеку располагался старый погост, и каменные кресты неясными силуэтами отражались в тусклом свете фонарей. Я сделал большой глоток из бутылки, и виски обжег мне горло. Такое неожиданно необходимое чувство, как будто кто-то запалил внутри погребальный костер. Я пошатнулся и, не удержав равновесие, завалился назад и упал на дорогу. Громада церкви нависла надо мной, и мне казалось, будто небеса разверзлись громогласным хоралом из самой Преисподней.
Треклятый дождь заливал глаза. Мне было холодно. Я чувствовал, как тело сковывала дрожь, но неведомая, непостижимая сила не позволяла мне подняться с дороги и вернуться к себе домой. Я не сразу понял, но из моих глаз текли слезы.
Я плакал, лежа пьяным у ворот церкви. Что за вероломное откровение снизошло на меня в тот момент?
— Если бы вы подали на развод, ваши дела сейчас не обстояли столь плачевно. Доказать факт насилия немного проще, чем постфактум рассуждать об убийстве.
— Вы отказываетесь мне помочь?
— Вы можете обратиться к любому другому адвокату, это не изменит исход дела. — Я откинулся на спинку кресла, — выторговать в суде свободу вам не сможет никто.
Миссис Такер резко поднялась из кресла. Я замолчал. Ее ноздри широко раздувались, и я видел, что женщина едва сдерживалась, чтобы не устроить скандал. Блеклые глаза ее превратились в узкие темные щелки, она с силой, в гневе, поджала побледневшие губы. И я предположил, что Аманда Такер изо всех сил пыталась подобрать подходящие слова, дабы подвести черту нашему разговору.
— Теперь я понимаю, — часто дыша, начала она, — слава идет впереди вас, мистер Хейвуд! Вы ничем не отличаетесь от тех, кто пишет эти глупые законы! Настолько же жестоки и бесчувственны! Вам нет дела до чужого горя!
Развернувшись на каблуках, женщина резко схватила свою накидку со спинки кресла и направилась к выходу. Я не стал ее останавливать. Признаться, в какой-то момент, я ожидал, что она дойдет до рукоприкладства, и резонно предполагал, что не без моего участия. Но для нее будет гораздо лучше узнать о положении вещей сейчас, нежели оказаться позорно уличенной в собственном бесправии в зале суда.
Возможно, мои суждения были плодом всеобщего заблуждения. Я всего лишь герой своего времени. К тому же, не самый положительный герой. А эпоха просвещения непременно сменит темную самобытность наших дней, и у таких несчастных людей, как миссис Такер, появится шанс, пусть не избежать наказания и порицания, но хотя бы доказать вопиющую безысходность случая. Быть может, я и правда слишком циничен?
После ее ухода кабинет вновь погрузился в тишину. Кажется, за окном пошел дождь. Тяжелые капли барабанили в стекла, и отчего-то я представил, как миссис Такер пробиралась сквозь непогоду домой. Я перевел взгляд на лампу, закрепленную на стене, и немного понаблюдал за трепещущим огоньком внутри стеклянного плафона.
Было что-то сокровенное в едкой тишине. Меня окружали родные стены моего дома, кабинета, некогда принадлежавшего моему отцу. Но теперь на столе передо мной лежали мои документы, удобные для меня чернильные ручки, наконец, печать тоже имела мое имя. Но я по-прежнему растворялся в упоительном запахе старинных книг, стоявших на полках. Мебель тоже хранила свои запахи, подобно старым фотопластинкам. Сотни судеб решались за столом этого кабинета. Десятки из них уже стали историей.
Я прикрыл глаза, все еще размышляя о случившемся. И чем глубже я погружался в пучину бессмысленности происходящего, тем сильнее меня одолевало тошнотворное чувство собственного бессилия. Как же легко люди взваливают груз своих жизней на плечи адвоката. Беззастенчиво требуют совершить для них невозможное. И один из десятка обязательно обличит тебя в том, что ты не всесилен.
Я не силен в религиозных канонах. Моя профессия имеет мало общего с богоугодным делом, не говоря уже о том, что явление подобного мне перед ликами святых претило бы самому пониманию морали. Любопытно, поразит ли меня молния, вздумай я предстать перед ликом Господним посреди его обители? Но я вновь отвлекся. Кто-то из мудрецов сказал: уверовав, что не имеем греха, мы обманываем себя, поскольку само предположение подобного есть грех. К чему я веду мысль?
Одна неприметная женщина сегодня убила собственного мужа, потому что он прожил жизнь, будучи грязным скотом, и мой грех, как и грех всего нашего общества, — в молчании. И наше молчаливое бездействие и согласие преступны.
Выдвинув нижний ящик стола, я достал оттуда припрятанную бутылку скотча. Пожалуй, этой ночи не хватало его терпкого дымного вкуса.
И спустя несколько часов ночь застала меня пьяным возле церкви Св. Марии.
Я толком не знал, что привело меня в ливень к этому месту. Но вот он я — стою посреди пустынной Черч-Грин с початой бутылкой спиртного, к слову, уже второй, и в немом благоговении смотрю на высокие стрельчатые витражи старинной церкви.
Неподалеку располагался старый погост, и каменные кресты неясными силуэтами отражались в тусклом свете фонарей. Я сделал большой глоток из бутылки, и виски обжег мне горло. Такое неожиданно необходимое чувство, как будто кто-то запалил внутри погребальный костер. Я пошатнулся и, не удержав равновесие, завалился назад и упал на дорогу. Громада церкви нависла надо мной, и мне казалось, будто небеса разверзлись громогласным хоралом из самой Преисподней.
Треклятый дождь заливал глаза. Мне было холодно. Я чувствовал, как тело сковывала дрожь, но неведомая, непостижимая сила не позволяла мне подняться с дороги и вернуться к себе домой. Я не сразу понял, но из моих глаз текли слезы.
Я плакал, лежа пьяным у ворот церкви. Что за вероломное откровение снизошло на меня в тот момент?
Страница 14 из 24
