Und wir tanzten

Гамильтон окинул меня придирчивым взглядом, будто выискивал знакомые симптомы известных ему недугов, и я не удержался от колкости:

— Мне кажется, или я еще слишком живой для осмотра патологоанатомом?

— Веселишься, Хейвуд? — Гамильтон остановился у моей кровати и уперся ладонями в металлическую спинку. — А мне было совсем не весело, когда тебя привезли в больницу утром. Ты перепугал всю округу! Держу пари, ты займешь первую полосу газет. — Он шумно выдохнул, опустив голову, — что у тебя случилось ночью?

— Мне было нечем заняться. — Нарочито беззаботно солгал я.

— Тебе окончательно голову снесло? — не получив ответа, Гамильтон обратился к Аделайн, — могу я поговорить с ним наедине?

Мы оба проводили ее взглядом до двери, и когда девушка скрылась из виду, Гамильтон присел рядом со мной на кровать:

— Ничего не хочешь мне рассказать?

— Что она здесь делает? — В свою очередь поинтересовался я, избрав для защиты — нападение.

Гамильтон многозначительно усмехнулся:

— Действительно?

Я промолчал.

— Ты что-то принимал? Помимо виски, конечно. Я спрашиваю не как врач, но как твой близкий друг.

— Нет. Я всего лишь немного выпил.

— Немного? — Гамильтон недобро посмеялся, в неверии вскинув руки, — по-твоему, все в порядке? И валяться в грязи у церкви для тебя самое подходящее? Не ты ли постоянно изводил меня своим честолюбием? А теперь я должен уговаривать доктора Дейвиса не делать записей в твоей истории болезни?

— Хорошо, что мой отец не узнает об этом. — Неожиданно тихо произнес я.

Гамильтон раздосадовано молчал, я знал, что он беспокоился за меня. Признаться, я и сам ощущал некоторое неудобство от того, что происходило в моей жизни в последнее время. Но после ночной прогулки к церкви предчувствие надвигающейся беды только усилилось.

— Верно, — наконец согласился мой друг, — однако, и мне начинает казаться, что я совсем тебя не знаю.

— Я могу сегодня уйти домой?

У меня чертов труп в подвале. Я бы ушел, даже если доктор Дейвис запретил мне покидать больницу.

— Думаю, да. После того, как тебя осмотрит доктор. И, Юст, — Гамильтон заметно стушевался, будто сомневаясь в правильности того, что он собирался мне сообщить, — это не мое дело, но я бы хотел, чтобы ты оставил Аделайн Торнби в покое. Пастор сказал, ты звал ее в бреду, и я поступил так, потому что между вами явно что-то происходит. Но пока не поздно, прошу тебя, хоть раз в жизни прояви благоразумие.

Я не нашелся, что ответить. Сообщать другу о том, что говорить о благоразумии сейчас — не самый подходящий момент, я не спешил. Но и разубеждать его у меня не было сил. В конце концов, случившееся между мной и Аделайн касалось только нас двоих до тех пор, пока не возымело последствий более серьезных, чем парочка глупых сплетен.

— Я скажу Аделайн, что тебе нужен отдых. Думаю, ты не захочешь ничего ей передать.

Резко, как удар в спину. Подобного я не ожидал. И Гамильтон заметил это, потому что я не сразу смог совладать с собой, услышав несвойственную моему другу стальную ноту в его голосе.

— Тебе нужна помощь, Юстас. Дождись доктора Дейвиса.

И в минуту, когда Гамильтон уходил из моей палаты, я прозрел.

Следующую пару недель я провел, будто в бесконечном кошмаре. Но я редко пребывал в трезвой памяти и сказать, что я не получал от него удовольствия было бы кощунством. Я отменил все встречи, что были назначены на недели вперед, сославшись на срочные дела, требующие моего безотлагательного присутствия. К счастью, мне не предстояли разбирательства в суде, а посему — я без зазрения совести занимался тем, чему неплохо обучился с ранних лет и освоил теперь в совершенстве.

Сколько, по-вашему, стоит растление собственной души?

Наверное, моя душа стенает в агонии, ютясь искалеченной и израненной внутри тела. Истекает кровью, скорбно корчась от боли в смоле, заменившей кровь. Временами мне даже казалось, что я видел ее в отражении в зеркале вместо собственного бледного лица. Она была черна, и глаза ее горели, будто у демона Преисподней.

Прежде я уже упоминал о своей религии. Мое тело — мой храм. Удовольствие — мой культ. Но виной моим видениям — алкоголь и опиум.

Несколько дней подряд я занимался тем, что выбирался ночами на кладбище и раскапывал свежие могилы. Войти в доверие к глуповатому привратнику было проще простого: я лишь вручил ему поддельную бумагу о проведении частного расследования, и получил свободный вход на кладбище в любое время суток. Быть может, он и начал что-то подозревать, когда к назначенному времени подъезжал почтовый экипаж, но я щедро приплачивал ему за молчание, и старик охотно желал мне здравия и процветания. Немного жаль, но позже придется избавиться от него. Как и от возницы экипажа. Снова траты…