Und wir tanzten

Но именно в плену дурмана опиума и алкоголя мои развлечения вышли на новый, более смелый и провокационный уровень безнаказанности.

Я возвращался домой в компании малознакомых людей из заведений, о которых было не принято говорить вслух. Их обсуждали в закрытых клубах, тайком передавали членские карточки, но никогда — никогда не злоупотребляли гласностью. Двуличие морали как оно есть, поскольку эти люди позже ходили на исповеди и с выражением непоколебимого раскаяния желали отпущения грехов. А после мы вновь встречались с ними за закрытыми дверями, где, за пеленой ароматов афродизиаков, звона монет, порочной игры света и шифона и мебели, впитавшей в себя мускусный запах бесконечного безумия и оргий, эти тошнотворно благочестивые при свете дня люди заживо сдирали с лиц свои маски.

Но когда мы добирались до моего дома, начиналась еще более интересная игра.

И я бы назвал ее игрой на выживание.

Ох, первобытный ужас, что рождался на лицах моих гостей в первые минуты, доводил меня до восторженного экстаза. Ужас и отвращение — вот, что они испытывали, пытаясь отрицать происходящее. Но наркотики и переизбыток алкоголя в крови очень скоро брали свое, и вот я уже демонстрировал своим новым единомышленникам прелести моей религии.

На долгие часы я мог позволить себе забыться, раствориться среди окружавших меня хладных тел. И совершенно не бояться быть раскрытым.

Я нарочно неторопливо двигался внутри златовласой Изабель — ее имя я отчего-то запомнил. Мои глаза были закрыты, но я все равно уткнул ее лицом в каменный выступ в стене, потому что мой разомлевший разум упрямо изводил меня навязчивыми видениями. И только землистый запах помогал мне увериться в том, что женщина подо мной была действительно мертва.

И Аделайн Торнби не смела оживать в чертах ее лица.

Все верно. Все так, как и должно быть. Ровный вдох, толчок в леденящее нутро. Только я и мои совершенные любовники, в молчании боготворившие мое тело. Еще. И еще. Я был слишком испорчен, до костей пропитан ядом сквернейшего эгоизма, чтобы принять любовь.

Все верно. Мой правильный друг сумеет о ней позаботиться.

«Будем иногда встречаться на воскресных проповедях»… — ядовитая ухмылка.

Именно так.

Иногда кто-то присоединялся ко мне, если оказывался в силах стоять на ногах. Но я не нуждался в компании. Я знал, что за мной наблюдали, внимательно, в сальном вожделении изучали мое тело. Я приметил этого человека пару вечеров назад, он жадно ловил каждое мое движение среди покойников, будто отчаянно пытался запечатлеть меня, потрясающее божество, в собственной памяти. Но я не придал значения его интересу. И очень скоро я понял, что этот джентльмен питал ко мне опасную симпатию. Почему опасную? Потому что я предпочитал доминировать, а не подчиняться, и в число моих интересов не входили последовали шедевра Иеронима Босха** — любители посторонних предметов в заднем проходе. Даже если кто-то вознамерится превратить меня в цветочную клумбу.

В один из вечеров он осмелел, и я узнал, что его зовут Август Крейдл. Он был владельцем антикварного магазина на Шафтсберри-роуд, но не слишком известного, чтобы спешить к открытию утром. И на четвертый его визит я позволил ему прикоснуться к себе, пока был занят снятием пробы с нового тела.

И очень скоро я понял свою ошибку.

Я кончил быстрее, чем ожидал. Его руки настойчиво блуждали по моему телу, оставляя красные следы на бледной коже. Я едва следил за действиями Августа, перед глазами все расплывалось, но когда его губы сомкнулись на моем члене, я невольно застонал. Скорее инстинктивно, я сжал его волосы в кулаке, задавая нужный темп. И Крейдл принял навязанные ему правила. Или позволил мне думать, что он безропотно подчинился своему идолу.

Я откинулся назад, спиной чувствуя холод мертвого тела позади. Ледяные губы женщины касались моего позвоночника. Но чертов рот антиквара безжалостно выпотрошил мой мозг, будто он оттачивал свои умения столетиями. И как только я растерял остатки бдительности, Крейдл грубо развернул меня к себе спиной и ткнул лицом между ног женщины, лежавшей на столе. В любой другой ситуации я был бы рад подобному повороту событий. Но пока я пытался сообразить, как выйти из затруднительного положения, я ощутил его огромный член между своих ягодиц.

— Тебе все равно это нравится… — рыкнул он, до боли кусая мою шею.

Ситуация переменилась так стремительно, что я едва успел осознать собственные действия. И когда картинка перед моими глазами стала более ясной, я увидел на полу Августа Крейдла, и в его горло был воткнут огромный разделочный нож. Крейдл стоял на коленях и пытался что-то сказать, но издавал лишь невразумительные булькающие звуки.

— И это мне тоже нравится, — паскудно ухмыльнувшись, сообщил я, медленно, со смачным чавкающим звуком вынимая из горла мужчины нож, — я узнал об этом совсем недавно…