Старший дознаватель по особо важным делам военной прокуратуры Иркутского гарнизона — майор Георгий Константинович Епифанов спал и видел сон. Спал очень тревожно и чутко, ибо сон эти были про говно. Да-да, про самое настоящее дерьмо, и никоим образом не метафоричное и не метафизичное, а про самого настоящего, из плоти и крови, обмазанного дерьмом человека…
Добавить в моё избранное
78 мин, 34 сек 20221
— Нет. Вас ждали, — бросил Кочегарин, рыская по углам.
— Ну, вот он я — открывайте, — резонно предложил майор.
— Ах да. И ещё мы не могли найти ключ от него, — стыдливо проговорил капитан, видимо желавший утаить эту деталь.
— А без ключа никак?
— Эту зверюгу даже автоген не берёт! А, вот, — послышался голос Кочегарина из-под стола. — Вот куда он забросил эту красоту.
Стоявший у сейфа Епифанов, переминаясь с носков на пятки, ждал пояснений капитана.
Тот извлёк из-под стола немалых размеров холстину, свёрнутую в трубочку. Развернув её перед Епифановым, он расплылся в улыбке, ожидая ответной реакции майора.
Майор молчал. На холстине был изображён серый заснеженный пейзаж, пара схематичных деревянных сараев и веточка рябины. Огромная надпись, занимавшая большую часть полотна, гласила: «Баночку я зарыла здесь».
— И что это за мазня? — спросил мало впечатлённый этим произведением Епифанов.
— Скажете тоже, мазня. Это искусство, товарищ майор! — осклабился Кочегарин. — Жена старого командира части увлекалась этим делом…
— Каким? — не понял Епифанов.
— Картины рисовала. Не помню, в стиле абсорции что ли, или абстракции… Ну так вот, у них дома целые склады этих картин валялись. Вот командир и раздаривал их подчинённым. Старлей когда нашёл одну такую, как вы выразились, мазню, очень обрадовался. Ценителем, видимо был, — хохотнул капитан.
Не разделявший веселья Кочегарина майор тяжело потянулся и обессилено спросил его:
— Вы не против, если я на время займу кабинет старшего лейтенанта?
— Как знаете, — пожал плечами Кочегарин. — Так-то у нас и более обустроенные апартаменты есть на такой случай…
— Мне и здесь неплохо. Обед скоро, капитан? Я могу рассчитывать на одну единственную тарелку супа? — безразлично спросил Епифанов, не сходя со своего места у сейфа и продолжая раскачиваться на каблуках. Скрипа паркета не было слышно.
— Да. Я распоряжусь, — кивнул Кочегарин, прищурившись.
— Распорядитесь. А я пока посижу здесь. Подедуктирую, — весомо проговорил Епифанов.
Растерявшись, капитан помедлил пару секунд, после чего мельком приложил руку к козырьку и вышел из кабинета:
— Я скоро, — послышалось с той стороны двери.
Едва капитан вышел, как Епифанов выхватил из своей кобуры пистолет и направил его на дверной проём. Прошла секунда, другая, третья… Ничего не происходило. Тут майор вдруг громко произнёс:
— Пу-у-ух! — имитируя выстрел, и мелко рассмеялся, засунув пистолет на место.
Пройдя кабинет по периметру, он вновь услышал скрип паркета, но когда стал подходить к сейфу, скрип исчез.
— Баночку она здесь зарыла, значит, — сосредоточенно проговорил Епифанов, несколько раз ударив по полу каблуком, словно заправский чечёточник.
Наконец, нащупав нужное место, он из всех сил топнул ногой и одна из паркетных досок треснула поперёк. Склонившись над ней, Епифанов запустил руку под доску. Он извлёк оттуда ключ и помятое письмо в пожелтевшем конверте — отправителем на нём значился некий С. И. Капкаев, проживавший в Бердянске, на улице Дюмина, дом шесть:
«Дорогой друг, обращаюсь к тебе с жалобой. После стольких лет, что я прожил здесь, в нашем славном городе, меня, отдыхавшего здесь с восемьдесят седьмого года, арестовали после драки в каком-то мерзком кабаке, при том, что я — коренной уроженец фландрийских лесов, в жизни не обидел ни одного живого существа… Я, образованный, революционер со стажем… В общем, негодованию моему нет конца. Не знаю, как ещё назвать это, кроме как не беспределом! Будь добр, и при случае справься, кто заведует охраной общественного порядка в этом городе, дабы я мог подать кассацию! Потому что даже тот факт, что меня выпустили на следующий день, ни капли не уменьшает того морального ущерба, что был нанесён мне в заключении… Ох, эти мерзавцы надолго запомнят тот год, когда я ступил на бердянскую землю — 1987!» — последняя цифра в письме была подчёркнута чернильной ручкой дважды, образовав небольшую кляксу. Автор письма явно был перевозбуждён.
Отложив бредовое письмо, Епифанов поднял взгляд на сейф. Потом вновь перевёл взгляд на письмо. Затем вновь на сейф, потом снова на письмо, и неспешно поднявшись, взялся за колесо на чугунном чудовище, перехватив поудобнее ключ.
Раскрывшись перед Епифановым, сейф поразил его разнообразием своих потрохов.
Поперёк нижней полки лежало огромное чугунное распятие, местами позолоченное: правда, Христа на нём не было. На распятье лежал аккуратный чёрный чемоданчик с кодовым замком. У задней стенки был прислонён обломок крокетного молотка с биркой. Запустив руку чуть дальше, майор извлёк на свет внушающих размеров резиновый половой член — также с бирочкой, на которой виднелась аккуратная цифра 4. Передёрнувшись, Епифанов положил извивающийся, словно жирная змея, самотык обратно.
— Ну, вот он я — открывайте, — резонно предложил майор.
— Ах да. И ещё мы не могли найти ключ от него, — стыдливо проговорил капитан, видимо желавший утаить эту деталь.
— А без ключа никак?
— Эту зверюгу даже автоген не берёт! А, вот, — послышался голос Кочегарина из-под стола. — Вот куда он забросил эту красоту.
Стоявший у сейфа Епифанов, переминаясь с носков на пятки, ждал пояснений капитана.
Тот извлёк из-под стола немалых размеров холстину, свёрнутую в трубочку. Развернув её перед Епифановым, он расплылся в улыбке, ожидая ответной реакции майора.
Майор молчал. На холстине был изображён серый заснеженный пейзаж, пара схематичных деревянных сараев и веточка рябины. Огромная надпись, занимавшая большую часть полотна, гласила: «Баночку я зарыла здесь».
— И что это за мазня? — спросил мало впечатлённый этим произведением Епифанов.
— Скажете тоже, мазня. Это искусство, товарищ майор! — осклабился Кочегарин. — Жена старого командира части увлекалась этим делом…
— Каким? — не понял Епифанов.
— Картины рисовала. Не помню, в стиле абсорции что ли, или абстракции… Ну так вот, у них дома целые склады этих картин валялись. Вот командир и раздаривал их подчинённым. Старлей когда нашёл одну такую, как вы выразились, мазню, очень обрадовался. Ценителем, видимо был, — хохотнул капитан.
Не разделявший веселья Кочегарина майор тяжело потянулся и обессилено спросил его:
— Вы не против, если я на время займу кабинет старшего лейтенанта?
— Как знаете, — пожал плечами Кочегарин. — Так-то у нас и более обустроенные апартаменты есть на такой случай…
— Мне и здесь неплохо. Обед скоро, капитан? Я могу рассчитывать на одну единственную тарелку супа? — безразлично спросил Епифанов, не сходя со своего места у сейфа и продолжая раскачиваться на каблуках. Скрипа паркета не было слышно.
— Да. Я распоряжусь, — кивнул Кочегарин, прищурившись.
— Распорядитесь. А я пока посижу здесь. Подедуктирую, — весомо проговорил Епифанов.
Растерявшись, капитан помедлил пару секунд, после чего мельком приложил руку к козырьку и вышел из кабинета:
— Я скоро, — послышалось с той стороны двери.
Едва капитан вышел, как Епифанов выхватил из своей кобуры пистолет и направил его на дверной проём. Прошла секунда, другая, третья… Ничего не происходило. Тут майор вдруг громко произнёс:
— Пу-у-ух! — имитируя выстрел, и мелко рассмеялся, засунув пистолет на место.
Пройдя кабинет по периметру, он вновь услышал скрип паркета, но когда стал подходить к сейфу, скрип исчез.
— Баночку она здесь зарыла, значит, — сосредоточенно проговорил Епифанов, несколько раз ударив по полу каблуком, словно заправский чечёточник.
Наконец, нащупав нужное место, он из всех сил топнул ногой и одна из паркетных досок треснула поперёк. Склонившись над ней, Епифанов запустил руку под доску. Он извлёк оттуда ключ и помятое письмо в пожелтевшем конверте — отправителем на нём значился некий С. И. Капкаев, проживавший в Бердянске, на улице Дюмина, дом шесть:
«Дорогой друг, обращаюсь к тебе с жалобой. После стольких лет, что я прожил здесь, в нашем славном городе, меня, отдыхавшего здесь с восемьдесят седьмого года, арестовали после драки в каком-то мерзком кабаке, при том, что я — коренной уроженец фландрийских лесов, в жизни не обидел ни одного живого существа… Я, образованный, революционер со стажем… В общем, негодованию моему нет конца. Не знаю, как ещё назвать это, кроме как не беспределом! Будь добр, и при случае справься, кто заведует охраной общественного порядка в этом городе, дабы я мог подать кассацию! Потому что даже тот факт, что меня выпустили на следующий день, ни капли не уменьшает того морального ущерба, что был нанесён мне в заключении… Ох, эти мерзавцы надолго запомнят тот год, когда я ступил на бердянскую землю — 1987!» — последняя цифра в письме была подчёркнута чернильной ручкой дважды, образовав небольшую кляксу. Автор письма явно был перевозбуждён.
Отложив бредовое письмо, Епифанов поднял взгляд на сейф. Потом вновь перевёл взгляд на письмо. Затем вновь на сейф, потом снова на письмо, и неспешно поднявшись, взялся за колесо на чугунном чудовище, перехватив поудобнее ключ.
Раскрывшись перед Епифановым, сейф поразил его разнообразием своих потрохов.
Поперёк нижней полки лежало огромное чугунное распятие, местами позолоченное: правда, Христа на нём не было. На распятье лежал аккуратный чёрный чемоданчик с кодовым замком. У задней стенки был прислонён обломок крокетного молотка с биркой. Запустив руку чуть дальше, майор извлёк на свет внушающих размеров резиновый половой член — также с бирочкой, на которой виднелась аккуратная цифра 4. Передёрнувшись, Епифанов положил извивающийся, словно жирная змея, самотык обратно.
Страница 17 из 23
