Несколько минут назад я спокойно и с привычным чувством обыденности наводила порядок в своём письменном столе; чихала от пыли, поднимавшейся из его ящиков; меланхолично сгребала обрывки каких-то старых тетрадей и дневников. Но этот мирный процесс нарушился очень скоро…
Добавить в моё избранное
81 мин, 49 сек 18823
Как же вы живёте? Так трудно…
Мирандер улыбнулся, прищурившись, и я увидела несколько мелких морщинок под его глазами.
— Привыкаем с детства, — ответил он.
Вилла имела в себе два этажа, не считая маленькой комнаты в эркере. Широкие окна спальни выходят на ярко-голубой пруд (если хочешь — прыгай прямо из окна в чистую воду; пару раз мы с Грегором попробовали это), окружённый всё теми же секвойями — орнамент полумрака всегда дрожит на шёлковых обоях. Как противоположность — светлый зал, обитый ясенем; столовая, зайдя в которую, сразу начинаешь чувствовать приходящий аппетит… Всего два стула возле небольшого круглого столика — сразу понимаешь, что всё это создавалось только для двоих человек.
— Год назад я наконец-то достроил эту виллу, — сказал Мирандер сегодня поздним вечером, когда мы уже задёрнули шторы, растопили камин и устроились на диване. Прижавшись к Грегору, я сонно смотрела на бьющееся пламя. В тот момент я просто не могла поверить, что скоро умру. На меня нашла такая умиротворённость, какой раньше никогда не было.
— И сейчас мы впервые сюда приехали, — продолжил тем временем Грегор. — Господи, почему именно по этой причине? И почему всё случилось так именно с тобой?… — я услышала, как он вздохнул, а ещё через секунду на мою голову медленно легла его рука.
— Глория, милая, есть нескромный вопрос. Можно?
— Конечно, спрашивай всё, что хочешь.
— Тебе хотелось когда-нибудь умереть? Чтобы не страдать от синдрома…
— Иногда такое желание появлялось, Грег. Всё надоедало: закрывать уши, не смотреть телевизор, общаться только с определёнными людьми, жить в постоянном страхе. Но всё, что держит здесь, не даёт выброситься из окна или повеситься — это ты. А я умру тихо и медленно — что же сделаешь…
Каждое утро, просыпаясь и видя небо, потолок и Грегора, смотрящего на меня с тихой улыбкой, я понимаю, что необратимо приближаюсь к окончанию жизни. Мы ходим гулять по лугам, а устав, падаем в траву — долго лежим и вспоминаем прошедшие дни, недели и месяцы. Грегор приподнимается на локте, смотрит на меня и говорит:
— Как я тебя люблю, Глория, только вот за что? — и улыбается, совсем как раньше; я даже начинаю думать, что на пару секунд возвращаюсь в прежнюю беззаботную реальность.
Я чувствую, что с каждым днём слабею — меньше ем, больше лежу, тише говорю, голова кружится. Но я не показываю это Грегору, зачем?
Может быть, Грегор — единственный, кто меня действительно любит? Он знает, что скоро увидит мой труп — первым увидит. Что же он почувствует? Каково ему будет? Много людей прошло сквозь мою жизнь — от жестокой Мелинды Бреугольт до наивного максималиста Мартина, но Грегор Мирандер… Я смотрю на него и пою про себя: «Смерть, мы знаем, приходит к нам живой, но всё, что мне нужно — это ты».
Я знаю, что умру сегодня; в лучшем, почти несбыточном случае — завтра. Мне жаль Грегора больше, чем себя.
Эти записи были обнаружены дежурным врачом Н. К. после констатации смерти пациентки Славы* Т. восемнадцати лет, пробывшей в хосписе последние два месяца.
Ночное дежурство заканчивалось. За окном брезжил рассвет. «Опять не удалось поспать», — подумал Н. К. и положил блокнот на стол. Он читал всю ночь, благо больше никто из пациентов не вздумал умирать.
— Синдром Глории… — задумчиво сказал Н. К. — Красиво звучит. Сущая фантастика.
Он прошёлся по комнате, посмотрел на часы и вздохнул.
— В который раз вижу, что медицина неопровержима. Опухоли мозга, особенно запущенные, часто дают такие яркие и вдохновенные галлюцинации… Мир лжив и жесток… Может, она от этого и умерла?
Мирандер улыбнулся, прищурившись, и я увидела несколько мелких морщинок под его глазами.
— Привыкаем с детства, — ответил он.
Вилла имела в себе два этажа, не считая маленькой комнаты в эркере. Широкие окна спальни выходят на ярко-голубой пруд (если хочешь — прыгай прямо из окна в чистую воду; пару раз мы с Грегором попробовали это), окружённый всё теми же секвойями — орнамент полумрака всегда дрожит на шёлковых обоях. Как противоположность — светлый зал, обитый ясенем; столовая, зайдя в которую, сразу начинаешь чувствовать приходящий аппетит… Всего два стула возле небольшого круглого столика — сразу понимаешь, что всё это создавалось только для двоих человек.
— Год назад я наконец-то достроил эту виллу, — сказал Мирандер сегодня поздним вечером, когда мы уже задёрнули шторы, растопили камин и устроились на диване. Прижавшись к Грегору, я сонно смотрела на бьющееся пламя. В тот момент я просто не могла поверить, что скоро умру. На меня нашла такая умиротворённость, какой раньше никогда не было.
— И сейчас мы впервые сюда приехали, — продолжил тем временем Грегор. — Господи, почему именно по этой причине? И почему всё случилось так именно с тобой?… — я услышала, как он вздохнул, а ещё через секунду на мою голову медленно легла его рука.
— Глория, милая, есть нескромный вопрос. Можно?
— Конечно, спрашивай всё, что хочешь.
— Тебе хотелось когда-нибудь умереть? Чтобы не страдать от синдрома…
— Иногда такое желание появлялось, Грег. Всё надоедало: закрывать уши, не смотреть телевизор, общаться только с определёнными людьми, жить в постоянном страхе. Но всё, что держит здесь, не даёт выброситься из окна или повеситься — это ты. А я умру тихо и медленно — что же сделаешь…
Каждое утро, просыпаясь и видя небо, потолок и Грегора, смотрящего на меня с тихой улыбкой, я понимаю, что необратимо приближаюсь к окончанию жизни. Мы ходим гулять по лугам, а устав, падаем в траву — долго лежим и вспоминаем прошедшие дни, недели и месяцы. Грегор приподнимается на локте, смотрит на меня и говорит:
— Как я тебя люблю, Глория, только вот за что? — и улыбается, совсем как раньше; я даже начинаю думать, что на пару секунд возвращаюсь в прежнюю беззаботную реальность.
Я чувствую, что с каждым днём слабею — меньше ем, больше лежу, тише говорю, голова кружится. Но я не показываю это Грегору, зачем?
Может быть, Грегор — единственный, кто меня действительно любит? Он знает, что скоро увидит мой труп — первым увидит. Что же он почувствует? Каково ему будет? Много людей прошло сквозь мою жизнь — от жестокой Мелинды Бреугольт до наивного максималиста Мартина, но Грегор Мирандер… Я смотрю на него и пою про себя: «Смерть, мы знаем, приходит к нам живой, но всё, что мне нужно — это ты».
Я знаю, что умру сегодня; в лучшем, почти несбыточном случае — завтра. Мне жаль Грегора больше, чем себя.
Эти записи были обнаружены дежурным врачом Н. К. после констатации смерти пациентки Славы* Т. восемнадцати лет, пробывшей в хосписе последние два месяца.
Ночное дежурство заканчивалось. За окном брезжил рассвет. «Опять не удалось поспать», — подумал Н. К. и положил блокнот на стол. Он читал всю ночь, благо больше никто из пациентов не вздумал умирать.
— Синдром Глории… — задумчиво сказал Н. К. — Красиво звучит. Сущая фантастика.
Он прошёлся по комнате, посмотрел на часы и вздохнул.
— В который раз вижу, что медицина неопровержима. Опухоли мозга, особенно запущенные, часто дают такие яркие и вдохновенные галлюцинации… Мир лжив и жесток… Может, она от этого и умерла?
Страница 23 из 23
