Несколько минут назад я спокойно и с привычным чувством обыденности наводила порядок в своём письменном столе; чихала от пыли, поднимавшейся из его ящиков; меланхолично сгребала обрывки каких-то старых тетрадей и дневников. Но этот мирный процесс нарушился очень скоро…
Добавить в моё избранное
81 мин, 49 сек 18822
— Ты не хотела верить тому, что Грегор может тебе лгать. Ты уверила себя в том, что он говорит тебе только правду, и поэтому не чувствовала лжи, — щетина Эрнеста колола мне щёку, а слова — сердце.
— Но он не мог так рисковать…
— Он не рисковал. Он внимательно прочитал работу Алистера Лингера. Там было сказано о внушаемости… — на миг мне показалось, что Эрнест меня поцелует, но он толкнул меня в воду. Не успев крикнуть, я даже не услышала плеска воды. Только хруст снега.
— А теперь снег. Я так захотел, — сказал Эрнест и упал в сугроб рядом со мной. — Будем смотреть в плоское небо без солнца и любить друг друга до бесконечности, да? А я тебе ещё что-нибудь расскажу.
— Зачем тебе понадобилась именно я?
— Не знаю, — весело ответил Эрнест. — В галлюцинациях ты всё равно не воспринимаешь ложь. Ты — обычная. Но мне хочется быть именно с тобой. Наверное, я тоже обычный.
Снег тихо таял. Мне было холодно, но я знала, что в галлюцинациях не умирают.
— Значит, Грегор меня не любит?
— Да. Но ещё неизвестно, что лучше: забота или любовь. Если ты умрёшь…
— Он поседеет от горя.
— Это в том случае, если бы он любил тебя. Будет ещё хуже: инфаркт или инсульт.
Я вскочила.
— Я не верю тебе! Ты просто хочешь разлучить меня с Грегором, хочешь, чтобы я была твоя!… Гнусно…
— М-да, тяжело жить без синдрома, да? Не знаешь, что есть ложь, а что — правда… Как ты не привыкла к этому, — улыбнулся Эрнест. — Ты боишься мне верить, но веришь. Правильно, девочка моя, верь, верь мне. Я не принадлежу к числу подхалимов, окружающих тебя, я совершенно объективен и ничего не умалчиваю. Все лгут.
Лёгкий ветер кружил снежинки вокруг меня, а Эрнест лежал в снегу и смеялся.
— И никто тебя не любит! — кричал он, ударяя руками по хрупким, разваливающимся сугробам. — Ты одна в этом мире со своим странным мозгом, и только я знаю, что за проблема с ним! Я — закоренелый эгоист, а ты — часть меня; понимаешь намёк?! Милая маленькая Глория, язвительный Эрнест и заботливый Грегори… Как хорошо было бы, если Эрнест и Грегор слились бы в одного человека, да?… Одного ты боишься потерять, а другого любишь!… Персональная Мессия! Идеальная Мессия!…
Последние слова растворились в снегу, я моргнула и обнаружила себя в камере. Эрнест Хоум невозмутимо сидел возле монитора и смотрел на меня. Грегора не было.
— Это… вы? Ты? Был там? — и я вывалилась из камеры.
— У тебя вырабатывается аномальный гормон, который обостряет чувствительность нейронов. Что-то вроде анаши, — с угрожающим спокойствием произнес Эрнест. — А что по поводу меня… Так, достигая крайних эмоций, проверяется нервная система. Уж извини. Я наболтал тебе много лишнего и выдуманного — в галлюцинациях ты лишена своей способности «медиума», и моей лжи ты бы не заметила.
Я села на пол и заплакала от головокружительной радости.
— Значит, всё, что ты сказал тогда — неправда? Ложь, да?
— Конечно.
Впервые я радовалась лжи — сидя на полу в лаборатории, в обществе странного доктора. Грегор меня любит, я его — тоже… А я так боялась, что потеряю всё в один миг… Разве я была бы в этом виновата?
Дверь лаборатории запищала; Грегор, мой милый Грегор, подбежал ко мне… В последнее время у нас назревал кризис в отношениях — всё-таки я Мессия, свободного времени у меня было меньше, чем раньше… «Но теперь, — подумала я, — когда я чуть было не лишилась моего единственного друга, я построю всё по-новому. Перекрою свой график, возьму отпуск — уедем»…
— Глория, как ты? — Грегор заглянул мне в глаза. — Ты такая испуганная…
— Что поделаешь — такое тестирование, — развёл Эрнест руками. — Но я не досказал главного. Твой аномальный гормон сжигает тебя изнутри. Мне очень жаль, Глория, но жить тебе осталось что-то около двух недель в лучшем случае.
Воцарилось молчание. Я попыталась улыбнуться Грегору, но он только качнул головой и крепко обнял меня, словно боясь, что я убегу, улечу, исчезну.
— Судя по твоему молчанию, лекарствами это не лечится, — тихо сказал он Эрнесту.
— К сожалению, да. Уедьте куда-нибудь в горы, подальше от людей, и… — Эрнест пытался что-то сказать, но не мог.
— Может быть, я ошибся? Может, я соврал вам сейчас?! — закричал он вдруг. — Ну же, Мессия, скажи: я ведь солгал?!
— Нет, ты сказал правду, — ответила я.
Через три часа мы с Грегором, ничего не говоря родителям, друзьям и масс медиа, летели в недавно купленную Грегором виллу в Западных горах. Почти всю дорогу молчали, просто смотрели друг на друга.
— Мне кажется, что я никогда не насмотрюсь на тебя, — наконец сказал Грегор.
— А я… так боялась, что всё потеряю… В галлюцинациях Эрнест говорил, что ты меня не любишь, и я поверила! Как страшно жить без синдрома — не знаешь, чему верить, а чему — нет…
— Но он не мог так рисковать…
— Он не рисковал. Он внимательно прочитал работу Алистера Лингера. Там было сказано о внушаемости… — на миг мне показалось, что Эрнест меня поцелует, но он толкнул меня в воду. Не успев крикнуть, я даже не услышала плеска воды. Только хруст снега.
— А теперь снег. Я так захотел, — сказал Эрнест и упал в сугроб рядом со мной. — Будем смотреть в плоское небо без солнца и любить друг друга до бесконечности, да? А я тебе ещё что-нибудь расскажу.
— Зачем тебе понадобилась именно я?
— Не знаю, — весело ответил Эрнест. — В галлюцинациях ты всё равно не воспринимаешь ложь. Ты — обычная. Но мне хочется быть именно с тобой. Наверное, я тоже обычный.
Снег тихо таял. Мне было холодно, но я знала, что в галлюцинациях не умирают.
— Значит, Грегор меня не любит?
— Да. Но ещё неизвестно, что лучше: забота или любовь. Если ты умрёшь…
— Он поседеет от горя.
— Это в том случае, если бы он любил тебя. Будет ещё хуже: инфаркт или инсульт.
Я вскочила.
— Я не верю тебе! Ты просто хочешь разлучить меня с Грегором, хочешь, чтобы я была твоя!… Гнусно…
— М-да, тяжело жить без синдрома, да? Не знаешь, что есть ложь, а что — правда… Как ты не привыкла к этому, — улыбнулся Эрнест. — Ты боишься мне верить, но веришь. Правильно, девочка моя, верь, верь мне. Я не принадлежу к числу подхалимов, окружающих тебя, я совершенно объективен и ничего не умалчиваю. Все лгут.
Лёгкий ветер кружил снежинки вокруг меня, а Эрнест лежал в снегу и смеялся.
— И никто тебя не любит! — кричал он, ударяя руками по хрупким, разваливающимся сугробам. — Ты одна в этом мире со своим странным мозгом, и только я знаю, что за проблема с ним! Я — закоренелый эгоист, а ты — часть меня; понимаешь намёк?! Милая маленькая Глория, язвительный Эрнест и заботливый Грегори… Как хорошо было бы, если Эрнест и Грегор слились бы в одного человека, да?… Одного ты боишься потерять, а другого любишь!… Персональная Мессия! Идеальная Мессия!…
Последние слова растворились в снегу, я моргнула и обнаружила себя в камере. Эрнест Хоум невозмутимо сидел возле монитора и смотрел на меня. Грегора не было.
— Это… вы? Ты? Был там? — и я вывалилась из камеры.
— У тебя вырабатывается аномальный гормон, который обостряет чувствительность нейронов. Что-то вроде анаши, — с угрожающим спокойствием произнес Эрнест. — А что по поводу меня… Так, достигая крайних эмоций, проверяется нервная система. Уж извини. Я наболтал тебе много лишнего и выдуманного — в галлюцинациях ты лишена своей способности «медиума», и моей лжи ты бы не заметила.
Я села на пол и заплакала от головокружительной радости.
— Значит, всё, что ты сказал тогда — неправда? Ложь, да?
— Конечно.
Впервые я радовалась лжи — сидя на полу в лаборатории, в обществе странного доктора. Грегор меня любит, я его — тоже… А я так боялась, что потеряю всё в один миг… Разве я была бы в этом виновата?
Дверь лаборатории запищала; Грегор, мой милый Грегор, подбежал ко мне… В последнее время у нас назревал кризис в отношениях — всё-таки я Мессия, свободного времени у меня было меньше, чем раньше… «Но теперь, — подумала я, — когда я чуть было не лишилась моего единственного друга, я построю всё по-новому. Перекрою свой график, возьму отпуск — уедем»…
— Глория, как ты? — Грегор заглянул мне в глаза. — Ты такая испуганная…
— Что поделаешь — такое тестирование, — развёл Эрнест руками. — Но я не досказал главного. Твой аномальный гормон сжигает тебя изнутри. Мне очень жаль, Глория, но жить тебе осталось что-то около двух недель в лучшем случае.
Воцарилось молчание. Я попыталась улыбнуться Грегору, но он только качнул головой и крепко обнял меня, словно боясь, что я убегу, улечу, исчезну.
— Судя по твоему молчанию, лекарствами это не лечится, — тихо сказал он Эрнесту.
— К сожалению, да. Уедьте куда-нибудь в горы, подальше от людей, и… — Эрнест пытался что-то сказать, но не мог.
— Может быть, я ошибся? Может, я соврал вам сейчас?! — закричал он вдруг. — Ну же, Мессия, скажи: я ведь солгал?!
— Нет, ты сказал правду, — ответила я.
Через три часа мы с Грегором, ничего не говоря родителям, друзьям и масс медиа, летели в недавно купленную Грегором виллу в Западных горах. Почти всю дорогу молчали, просто смотрели друг на друга.
— Мне кажется, что я никогда не насмотрюсь на тебя, — наконец сказал Грегор.
— А я… так боялась, что всё потеряю… В галлюцинациях Эрнест говорил, что ты меня не любишь, и я поверила! Как страшно жить без синдрома — не знаешь, чему верить, а чему — нет…
Страница 22 из 23
