Синдром Глории

Я схватилась за голову. Дама испугалась.

— Ой, мне пятьдесят три…

— Ну вот, уже хорошо, — похвалила я. — Женщинам не следует стыдиться своего возраста. Так, а как у вас обстоят дела с другой половиной?

— Он… — начала было дама и с опаской посмотрела на меня. Тот мужчина со странными глазами непринуждённо почёсывал висок и морщился.

— Дэвид! — объявила дама. — Ему тридцать пять лет, и он меня любит!

Все ахнули. Дэвида показали на большом экране: он стоял в середине толпы и смущённо поглядывал в камеру. «Красавчик», — подумала я, а вслух сказала:

— Правильно, и своих возлюбленных не следует стыдиться!

Под бурные аплодисменты дама спустилась вниз на платформе.

— А теперь, — обратилась я к мужчине, — побеседую с вами. Как вас зовут?

— Эрик Торн, — с готовностью ответил тот. Я не ожидала лжи, поэтому чуть не упала.

— Да, Эрик Торн. Мне восемнадцать лет и четыре месяца, я — студент и пишу стихи. Обожаю свежие огурчики. А ещё я гомосексуалист!

Ни слова правды. Он нарочно, это ясно как день. Я всё-таки упала и больно стукнулась головой. «Эрик Торн» склонился надо мной.

— Асфиксия, интубировать! — крикнул он, появился Грегор. Он обратился к толпе:

— Смотрите, как опасно лгать в присутствии Мессии Глории! Не повторяйте ошибки этого человека! Всё!

Судя по всему, толпу разогнали.

— Ты переборщил, тихо сказал Грегор мнимому Эрику. — Но это было зрелищно.

Два лица: Грегор и гнусный враль с ярко-голубыми глазами. Они смотрят на меня; я не вижу никого, кроме них; чувствую, что нахожусь в своей гостиной — тёмной, с огромным роялем и гудящим камином.

— Эрнест Хоум, — представляется, наконец, гнусный враль. — Невропатолог. Много о Вас слышал, Глория, изучал работу Лингера; могу объяснить причину вашего синдрома.

— Всё ясно, — сказала я, поднялась с дивана и прошлась по комнате. — У нас с вами состоялось вполне оригинальное знакомство…

— Я, как врач, дожжен был проверить, насколько сильна реакция на ложь.

— И насколько же?

— Порядочно, я даже испугался, — признался Эрнест.

— Я всегда говорила, что доктора — идиоты, — сказала я.

— Но не он, — вмешался Грегор. — Эрнест изобрёл аппарат для точного диагностирования мозга и предлагает тебе провести исследования.

— Риск имеется?

— Почти нулевой, — заверил Эрнест. — Иначе я бы не предлагал.

Мы пошли ужинать, потом поиграли в карты с министром финансов (он подлизывался ко мне; ему было о чём врать). А утром Грегор, Эрнест и я отправились в лабораторию.

Аппарат Эрнеста состоял из большой стеклянной камеры с креслицем внутри, и монитора с несколькими регуляторами. Я тут же зашла в камеру и уселась в кресло.

— Сейчас я подам снотворное, — сообщил Эрнест. — Ты немного попутешествуешь во всяких смоделированных мирах, а я тем временем прослежу работу твоего мозга. А теперь повтори за мной: мокрый песок.

— Мокрый песок, — глупо сказала я, моргнула и вдруг почувствовала, что стою в мокром песке. — Вода?

— Море, — уточнил Эрнест.

Я посмотрела вокруг и увидела приморский город вдали за густыми ветвями секвой, маленький пляж и море цвета глаз Эрнеста. На песке лежала корзинка.

— Моя идиллия… — мечтательно произнёс Эрнест, вдруг появившись за моей спиной. — Создаю те миры, какие хочу. Не жизнь, а сплошная галлюцинация. Смотри, Глория, как бы мне не затмить тебя… Ты указываешь людям на их плохие качества. Ты очерняешь им мир. Я же могу дать всем идеал. Миллион таких камер — и вечные восторженные возгласы!

Эрнест достал из корзинки мячик и бросил мне, я — ему. Мы долго перебрасывались мячом и всякими разговорами.

— А время здесь существует? — и я бросала мяч.

— Нет. Уже двадцать минут как всё ещё одиннадцать часов утра, — мяч летел ко мне.

— Это моя главная мечта — остановить время, — я запустила мяч с такой силой, что Эрнест едва сумел его поймать.

— Не кради мою мечту! — Эрнест зашвырнул мяч куда-то далеко за меня.

Слегка уставшая от странного «волейбола», я недоумённо посмотрела на него.

— То, где мы сейчас находимся — моя мечта, — провозгласил Эрнест, прожигая меня своими безумными глазами, подступая ко мне, в то время как я отходила в волны. — Безмятежность, отсутствие людей и такая милая больная девушка… — он прижал меня к себе.

— Отойди… — шептала я. — Я же тебя не знаю, совсем не знаю!

— Ты никого не знаешь, — сказал Эрнест. — Ни своих близких, ни друзей, ни знакомых. Грегора ты тоже не знаешь и не пытаешься узнать. Как ему больно… Он знает об этом, но что он может поделать? Грегор не любит тебя; он всего лишь тебя жалеет.

— Я бы почувствовала, если бы он лгал мне… Он часто говорил, что любит меня, — пыталась оправдаться я.