Корабль из метрополии, прибывший в славный город Кроувэн, выглядел изрядно потрепанным в битве с бушующей стихией. По крайней мере, майстер Энтони Вальде, старший секретарь и незаменимый помощник выходящего в отставку бургмистра, именно так и предполагал…
Добавить в моё избранное
86 мин, 34 сек 13645
Мариэтта чуть отодвинула от себя блюдо. Есть более не хотелось, начало даже мутить. Приглашенный сеньо чавкал как свинья в хлеву, батюшка запивал молоком прямо из посеребренного графина вечное похмелье, а Дарита особо противно прихихикивала. Это было непереносимо.
— Сеньо, прошу меня простить, — Мариэтта аккуратно отодвинула тяжеленный стул, — кажется, я переоценила свои силы и теперь вынуждена вас покинуть. Мне дурно.
Уходить прямо вовремя средины завтрака было верхом неприличия, но что ей до репутации?
Сеньо Дарита, глядя с нескрываемой неприязнью, вызвалась ее сопровождать, но Мариэтте удалось откреститься от «помощи» и та, к нескрываемому облегчению обеих, осталась в обществе так пришедшегося ей по душе кабальеро. Отец не обратил на ее уход особого внимания — у него были свои проблемы и ему тоже было нехорошо.
Почти вылетев из столовой, Мариэтта захлопнула двери, прислонившись к ней спиной. Как же ей хотелось впечатать кулак в лицо нахального сеньо. О, она могла — отец научил ее этой нехитрой премудрости, также как и стрельбе из мушкета. Только чтобы ей это дало — кроме дурной славы да душевного спокойствия при виде сломанного носа.
На беленых, кое-где потрескавшихся стенах паутина. А, вот и паук — жирный, с большим сероватым брюшком. Крупный, где-то с ее далеко не маленький кулак, но не ядовитый.
Мариэтта чуть приподнялась на цыпочки и сдернула паука, попутно обрывая паутину. Ходить в гости следовало с подарками. Пусть и символическими.
Далее ее путь лежал в крыло для слуг, еще более развалившееся, старое и темное. Стены там давно не белились, полы не красились, и царило полное запустение. Сейчас там не так много обитателей — две служанки, кухарка и трое рабов. Старый Ишш, их конюх и садовник, его семнадцатилетний внук да нянюшка. Вообще, принято, чтобы рабы жили в отдельном бараке, но у них не так много рабов. Тем более, и отдельного барака нет. Еще в позапрошлом году сгорел да так и не отстроили.
Мариэтта чуть остановилась перед очередной дверью, в конце коридора, прямо за лестницей. Здесь жила старая Шиия.
Когда-то индо заботилась о маленькой Этти, а потом ей так и не нашли нового дела. Мариэтта подозревала, что в немалой степени потому, что отец нянюшку несколько побаивался.
Она аккуратно и тихонько постучала — у индо отменный слух, а вот зрение не особо.
— Этти, детка, это ты? — из комнаты донеслось тихое шипение. — Заходи, не стой на пороге, не приманивай злых духов.
Мариэтта осторожно пролезла в открывшуюся щель — нянюшка не любила сквозняков — и огляделась. С последнего раза в комнате изменилось не многое — разве что очередная высушенная зверюшка дожидалась чести превратиться в чучелко.
Она протянула старой индо паука и та подцепила угощение острым ногтем. Длинный язык высунулся, проглатывая лакомство. Мариэтта давно к этому привыкла, равно и к тому, что индо любят пить еще теплую кровь и редко моргают, что у них теплая чешуя и они могут долго сидеть неподвижно.
— Ты чем-то опечалена, дитя мое? — короткие булькающе-шипящие звуки. Индо трудно давались человеческие языки — часть звуков они не могли воспроизвести. Но и люди с трудом различали слова в шипении созданий Первого. Мариэтта так, к своему сожалению, и не смогла до конца научиться наречию индо.
В комнате у нянюшки тепло, почти жарко, вечно горит маленькая жаровня, возле которой поставлено плетеное кресло-качалка. В нем нянюшка любит проводить долгие часы, не отрываясь смотря на огонь. По стенам развешаны сушеные травы, высохшие змеи, черепушки мелких лесных зверьков. В детстве Мариэтта любила с ними играть.
— В последнее время мне всегда невесело, — призналась она, присаживаясь на вытканную из травы тхо циновку.
— Отчего же, дитя?
— Боюсь, что мне придется провести в этом доме всю жизнь и умереть в одиночестве, — призналась Мариэтта, заглядывая в лицо устроившейся в кресле индо. Она, и в самом деле, боялась остаться одна, надеялась вырваться когда-нибудь от сюда, и снова боялась, что ее надежды тщетны.
— Не грусти, все еще впереди. Ты встретишь то, что хочешь. Кого хочешь.
— Как?! -сдержать горький смешок не удалось — Разве кто-то достойный обратит на меня внимание?
— Зачем блеск глазам, которые не видят? — вопрошающе прошипела нянюшка.
Этти и хотела бы верить ее утешениям, но не получалось. Слишком уж пристрастной была старая индо, слишком привязанной к своей воспитаннице, да и в человечьей красоте так и не приучилась разбираться.
Когда матушка, достопочтенная донно Эвелина соизволила скончаться от желудочных колик, Этти было всего пять лет. Отец не мог оставить службу, родичей у них не осталось, вот и жила маленькая Этти с Шиией.
На деревянных полках, среди банок с зельями и костяных фигурок, появилось новые: индо с дверьми в груди и без головы; огромная анаконда, пожирающая человека, из змеиной пасти торчат только ноги.
— Сеньо, прошу меня простить, — Мариэтта аккуратно отодвинула тяжеленный стул, — кажется, я переоценила свои силы и теперь вынуждена вас покинуть. Мне дурно.
Уходить прямо вовремя средины завтрака было верхом неприличия, но что ей до репутации?
Сеньо Дарита, глядя с нескрываемой неприязнью, вызвалась ее сопровождать, но Мариэтте удалось откреститься от «помощи» и та, к нескрываемому облегчению обеих, осталась в обществе так пришедшегося ей по душе кабальеро. Отец не обратил на ее уход особого внимания — у него были свои проблемы и ему тоже было нехорошо.
Почти вылетев из столовой, Мариэтта захлопнула двери, прислонившись к ней спиной. Как же ей хотелось впечатать кулак в лицо нахального сеньо. О, она могла — отец научил ее этой нехитрой премудрости, также как и стрельбе из мушкета. Только чтобы ей это дало — кроме дурной славы да душевного спокойствия при виде сломанного носа.
На беленых, кое-где потрескавшихся стенах паутина. А, вот и паук — жирный, с большим сероватым брюшком. Крупный, где-то с ее далеко не маленький кулак, но не ядовитый.
Мариэтта чуть приподнялась на цыпочки и сдернула паука, попутно обрывая паутину. Ходить в гости следовало с подарками. Пусть и символическими.
Далее ее путь лежал в крыло для слуг, еще более развалившееся, старое и темное. Стены там давно не белились, полы не красились, и царило полное запустение. Сейчас там не так много обитателей — две служанки, кухарка и трое рабов. Старый Ишш, их конюх и садовник, его семнадцатилетний внук да нянюшка. Вообще, принято, чтобы рабы жили в отдельном бараке, но у них не так много рабов. Тем более, и отдельного барака нет. Еще в позапрошлом году сгорел да так и не отстроили.
Мариэтта чуть остановилась перед очередной дверью, в конце коридора, прямо за лестницей. Здесь жила старая Шиия.
Когда-то индо заботилась о маленькой Этти, а потом ей так и не нашли нового дела. Мариэтта подозревала, что в немалой степени потому, что отец нянюшку несколько побаивался.
Она аккуратно и тихонько постучала — у индо отменный слух, а вот зрение не особо.
— Этти, детка, это ты? — из комнаты донеслось тихое шипение. — Заходи, не стой на пороге, не приманивай злых духов.
Мариэтта осторожно пролезла в открывшуюся щель — нянюшка не любила сквозняков — и огляделась. С последнего раза в комнате изменилось не многое — разве что очередная высушенная зверюшка дожидалась чести превратиться в чучелко.
Она протянула старой индо паука и та подцепила угощение острым ногтем. Длинный язык высунулся, проглатывая лакомство. Мариэтта давно к этому привыкла, равно и к тому, что индо любят пить еще теплую кровь и редко моргают, что у них теплая чешуя и они могут долго сидеть неподвижно.
— Ты чем-то опечалена, дитя мое? — короткие булькающе-шипящие звуки. Индо трудно давались человеческие языки — часть звуков они не могли воспроизвести. Но и люди с трудом различали слова в шипении созданий Первого. Мариэтта так, к своему сожалению, и не смогла до конца научиться наречию индо.
В комнате у нянюшки тепло, почти жарко, вечно горит маленькая жаровня, возле которой поставлено плетеное кресло-качалка. В нем нянюшка любит проводить долгие часы, не отрываясь смотря на огонь. По стенам развешаны сушеные травы, высохшие змеи, черепушки мелких лесных зверьков. В детстве Мариэтта любила с ними играть.
— В последнее время мне всегда невесело, — призналась она, присаживаясь на вытканную из травы тхо циновку.
— Отчего же, дитя?
— Боюсь, что мне придется провести в этом доме всю жизнь и умереть в одиночестве, — призналась Мариэтта, заглядывая в лицо устроившейся в кресле индо. Она, и в самом деле, боялась остаться одна, надеялась вырваться когда-нибудь от сюда, и снова боялась, что ее надежды тщетны.
— Не грусти, все еще впереди. Ты встретишь то, что хочешь. Кого хочешь.
— Как?! -сдержать горький смешок не удалось — Разве кто-то достойный обратит на меня внимание?
— Зачем блеск глазам, которые не видят? — вопрошающе прошипела нянюшка.
Этти и хотела бы верить ее утешениям, но не получалось. Слишком уж пристрастной была старая индо, слишком привязанной к своей воспитаннице, да и в человечьей красоте так и не приучилась разбираться.
Когда матушка, достопочтенная донно Эвелина соизволила скончаться от желудочных колик, Этти было всего пять лет. Отец не мог оставить службу, родичей у них не осталось, вот и жила маленькая Этти с Шиией.
На деревянных полках, среди банок с зельями и костяных фигурок, появилось новые: индо с дверьми в груди и без головы; огромная анаконда, пожирающая человека, из змеиной пасти торчат только ноги.
Страница 17 из 26
