Письма первому сентября. Все стало относительным уже давно.
Добавить в моё избранное
81 мин, 12 сек 14955
Петр Тимофеевич развернул его так, чтобы оба могли видеть содержимое экрана и вновь продолжал со скучающим видом вращать колесико мышки. На мониторе, снизу-вверх, пролистывались изысканные вечерние платья. Под каждым из них указывалась четырехзначная цифра в зарубежной валюте.
— Я не буду выряжаться! — решил пошутить я, хотя, по правде говоря, малость перепугался.
— Ааа… — отмахнулся тот, не отрываясь от просмотра платьев.
А я, тем временем, продолжал делать это вместе с ним, только лишь из вежливости. По сути, мне это было неинтересно. Сейчас. В седьмом часу утра. Зимой.
— Мой брат давно не навещал меня, — вдруг вспомнилось. А ведь и в самом деле — он давненько уже не захаживал.
— Ваш брат разбился насмерть в автокатастрофе.
— …
— Не переживайте, — он оторвался от просмотра переведя свое внимание на мое побледневшее лицо. Я пытался выдавить из себя слова, но в горло словно напихали мокрой ваты. — Да жив он, жив! Шокотерапия… Что ж, вижу, вам это абсолютно неинтересно. — Последнее относилось к его платьям. Он развернул ноутбук к себе и продолжил безучастно смотреть в него. Краем глаза я заметил, как он едва-заметно коснулся кнопки вызова на приборной панели, встроенной в стол и, спустя мгновение двери в его кабинет распахнулись. Меня проводили до моей комнаты.
— Зачем он меня вызывал? — спросил я санитара, задержавшись возле двери. Тот ждал, пока я окажусь в своей комнате (инструкции) и его взгляд задержался на моей руке, державшейся за дверную ручку.
Вместо ответа он лишь пожал плечами, как-то странно улыбнулся, медленно развернулся (только голова слегка запаздывала за телом) и зашагал по коридору в направлении своих дел.
Оказавшись в своей комнате, я сел на край не заправленной кровати и уставился в окно. В нем отражались тени веток деревьев, колыхающихся на ветру. Уличный фонарь мигал время от времени. Ветви деревьев отразились на стене и луч света облизнул ее по диагонали скрывшись за углом. Это был свет от фар машины, что заехала на внутренний двор. Я подошел к окну. Так и есть — привезли продукты.
— Здесь так монотонно, — раздался за моей спиной родной мне голос.
Я стоял возле окна, наблюдая за грузчиками. Пожалуй, они и в прям добавляли монотонности в этот, и без того, серый пейзаж. Движения их были ленивые. Они были по колени в густом киселе, а воздух был тяжел, плотен. Каждый раз, чтобы вдохнуть его — приходилось предпринимать массу усилий. А еще эти коробки с психованной едой…
Мне надоело смотреть на них, и я перевел взгляд вдаль. Деревья хоть двигались интереснее, живее и, как мне казалось, с определенным смыслом. Ведь это деревья.
Моей шеи коснулся поток теплого воздуха. Она фыркнула, приподнялась на носочках и положила мне свой подбородок на плечо, а руками она обхватила меня за талию. Я укрыл ее ладони своими.
— Не увидишь, — сказала она мне на ухо безразличным тоном. С таким выражением говорят, когда знают исход. Не надменно, без сочувствия. Просто сказала. А затем добавила, уже озорно:
— Потому что я вампииииир! — она засмеялась и впилась своими зубками мне в шею.
Я засмеялся и скривился от щекотки. Продолжая смотреть в окно и видя там свое одинокое смеющееся отражение, в какой-то миг мне вдруг показалось, что мое лицо скривила гримаса ужаса. Но я не придал этому особого значения. Ведь это мне просто показалось, как кажется в зеркале ночью, если смотришь на себя — там ты словно монстр.
Она любила щекотать меня, хоть и знала, что я ненавижу щекотки. Но благодаря ей, со временем, я их полюбил. Она это дело по-особенному. Не то, что бы я испытал на своей шкуре сотни щекотных приемов, но все же… Я чувствовал себя, в эти моменты, словно маленьким мальчиком: беззаботное детство, только ты и солнечный летний денек, ребята во дворе, футбол, деревня, речка, «казаки-разбойники», «клёк»… И я хохотал. Всегда. Искренне. От всей души. Как смеются дети.
Сейчас же я смеялся не так, как раньше, когда мы жили в отдельной квартире и могли творить все, что угодно. Я все прекрасно понимал.
В очередной раз бросив взгляд на свое отражение, я замер. Тонкая струйка крови стекала по моей шеи на рубашку. Машинально я дотронулся до того места, где была кровь и уставился на свою чистую ладонь. Алла перестала кусать меня.
— Ой! — взвизгнув, воскликнула она. — Прости меня, милый. Больно, да? Я не хотела… Ну, а ты, что ж молчал то?!
— А… Ведь…
— А! Ба! — принялась передразнивать она меня. — Дурилка! — я заулыбался и обнял ее.
— Я не хотела, правда… — сквозь едва сдерживаемые всхлипы произнесла моя чуть-слышно. Секунду спустя она уже плакала.
— Ну, — только и удалось мне выдавить из себя. Я никогда не умел говорить ласковые слова, как-то утешить, тем более, если дело доходило до слез. Мне ничего не оставалось делать, кроме как прижать ее к себе.
— Я не буду выряжаться! — решил пошутить я, хотя, по правде говоря, малость перепугался.
— Ааа… — отмахнулся тот, не отрываясь от просмотра платьев.
А я, тем временем, продолжал делать это вместе с ним, только лишь из вежливости. По сути, мне это было неинтересно. Сейчас. В седьмом часу утра. Зимой.
— Мой брат давно не навещал меня, — вдруг вспомнилось. А ведь и в самом деле — он давненько уже не захаживал.
— Ваш брат разбился насмерть в автокатастрофе.
— …
— Не переживайте, — он оторвался от просмотра переведя свое внимание на мое побледневшее лицо. Я пытался выдавить из себя слова, но в горло словно напихали мокрой ваты. — Да жив он, жив! Шокотерапия… Что ж, вижу, вам это абсолютно неинтересно. — Последнее относилось к его платьям. Он развернул ноутбук к себе и продолжил безучастно смотреть в него. Краем глаза я заметил, как он едва-заметно коснулся кнопки вызова на приборной панели, встроенной в стол и, спустя мгновение двери в его кабинет распахнулись. Меня проводили до моей комнаты.
— Зачем он меня вызывал? — спросил я санитара, задержавшись возле двери. Тот ждал, пока я окажусь в своей комнате (инструкции) и его взгляд задержался на моей руке, державшейся за дверную ручку.
Вместо ответа он лишь пожал плечами, как-то странно улыбнулся, медленно развернулся (только голова слегка запаздывала за телом) и зашагал по коридору в направлении своих дел.
Оказавшись в своей комнате, я сел на край не заправленной кровати и уставился в окно. В нем отражались тени веток деревьев, колыхающихся на ветру. Уличный фонарь мигал время от времени. Ветви деревьев отразились на стене и луч света облизнул ее по диагонали скрывшись за углом. Это был свет от фар машины, что заехала на внутренний двор. Я подошел к окну. Так и есть — привезли продукты.
— Здесь так монотонно, — раздался за моей спиной родной мне голос.
Я стоял возле окна, наблюдая за грузчиками. Пожалуй, они и в прям добавляли монотонности в этот, и без того, серый пейзаж. Движения их были ленивые. Они были по колени в густом киселе, а воздух был тяжел, плотен. Каждый раз, чтобы вдохнуть его — приходилось предпринимать массу усилий. А еще эти коробки с психованной едой…
Мне надоело смотреть на них, и я перевел взгляд вдаль. Деревья хоть двигались интереснее, живее и, как мне казалось, с определенным смыслом. Ведь это деревья.
Моей шеи коснулся поток теплого воздуха. Она фыркнула, приподнялась на носочках и положила мне свой подбородок на плечо, а руками она обхватила меня за талию. Я укрыл ее ладони своими.
— Не увидишь, — сказала она мне на ухо безразличным тоном. С таким выражением говорят, когда знают исход. Не надменно, без сочувствия. Просто сказала. А затем добавила, уже озорно:
— Потому что я вампииииир! — она засмеялась и впилась своими зубками мне в шею.
Я засмеялся и скривился от щекотки. Продолжая смотреть в окно и видя там свое одинокое смеющееся отражение, в какой-то миг мне вдруг показалось, что мое лицо скривила гримаса ужаса. Но я не придал этому особого значения. Ведь это мне просто показалось, как кажется в зеркале ночью, если смотришь на себя — там ты словно монстр.
Она любила щекотать меня, хоть и знала, что я ненавижу щекотки. Но благодаря ей, со временем, я их полюбил. Она это дело по-особенному. Не то, что бы я испытал на своей шкуре сотни щекотных приемов, но все же… Я чувствовал себя, в эти моменты, словно маленьким мальчиком: беззаботное детство, только ты и солнечный летний денек, ребята во дворе, футбол, деревня, речка, «казаки-разбойники», «клёк»… И я хохотал. Всегда. Искренне. От всей души. Как смеются дети.
Сейчас же я смеялся не так, как раньше, когда мы жили в отдельной квартире и могли творить все, что угодно. Я все прекрасно понимал.
В очередной раз бросив взгляд на свое отражение, я замер. Тонкая струйка крови стекала по моей шеи на рубашку. Машинально я дотронулся до того места, где была кровь и уставился на свою чистую ладонь. Алла перестала кусать меня.
— Ой! — взвизгнув, воскликнула она. — Прости меня, милый. Больно, да? Я не хотела… Ну, а ты, что ж молчал то?!
— А… Ведь…
— А! Ба! — принялась передразнивать она меня. — Дурилка! — я заулыбался и обнял ее.
— Я не хотела, правда… — сквозь едва сдерживаемые всхлипы произнесла моя чуть-слышно. Секунду спустя она уже плакала.
— Ну, — только и удалось мне выдавить из себя. Я никогда не умел говорить ласковые слова, как-то утешить, тем более, если дело доходило до слез. Мне ничего не оставалось делать, кроме как прижать ее к себе.
Страница 21 из 22
