— Ты помнишь, как мы встретились? — Да. — Ты любил меня хотя бы тогда?
Добавить в моё избранное
73 мин, 40 сек 20147
Я Оса. Операция отменяется. Захватывать некого… Пожарники там близко? Присылай… Да, и «скорая» понадобится. Отбой. Куда-то торопишься?
— А ты как думаешь?
— Забудь. Больничка с доставкой на дом. Бывай. Созвонимся…
И снова простыни, капельницы, отсчитывающие часы жизни человека и добрые, но усталые (сутки на ногах) лица санитаров…
— Один вопрос.
— Да?
— Она будет жить?
— Будем считать, что я не слышал этого вопроса…
С описываемых событий прошло что-то около трёх месяцев, зажили раны, стали забываться детали, лица, воспоминания подёрнулись лёгкой дымкой органзовой занавески. Сокол сидел у окна в зале, курил. Окно было открыто, поэтому заботиться о пепельнице не имело смысла. Октябрь был не по-осеннему тёплым, затянулось бабье лето. Что-то было в окружающем воздухе, листьях, может быть в неизвестно откуда взявшемся ветре, что-то нервное, пробирающее до костей, такое ощущение создаётся, когда прикасаешься к чему-то неприятному, например, к нежелающему заживать рубцу на предплечье, там, где его пробила горячая «душманская» пуля. Олег ждал. Молчал телефон, молчал звонок на входной двери, а он ждал. И смолил сигарету за сигаретой, выпуская в октябрьское небо окольцованный табачный дым. Наконец, пристальный взгляд заметил приближающуюся группу из пяти человек. Олег закрыл окно и улыбнулся.
Через мгновение раздалось птичье пение в прихожей. Олег ненавидел этот звонок, но Надя всегда говорила, что нужно идти в ногу с модой, а ещё лучше быть на полшага впереди неё, а слово Нади всегда было для Олега законом, приказом, не подлежащим обсуждению. Любые её капризы, коих, признаться, было очень немного, он выполнял с улыбкой до ушей, никогда не забывал о её дне рождения и годовщине их свадьбы. Она любила его до последней минуты, он полюбил её после той аварии, из-за которой его выкинули из РосАвиаФлота. Она выходила его, вынянчила, проводила дни и ночи у его кровати, не сомкнув глаз, часто даже крошки в рот не взяв, самое главное, она верила в него, не бросила… Вот тогда он понял, что такое настоящая любовь и отдался ей без раздела. К сожалению, их совместное счастье не продлилось долго — через пятнадцать лет Надя сгорела за два дня — инсульт. Странно для её возраста… Потом выяснилось, что она страдала аневризмой, и странным было то, что она смогла дожить до таких лет…
Сокол открыл дверь. Первым, по старшинству, зашёл Никон, за ним продефилировала, распространяя вокруг себя изящный ambre дорогостоящего парфюма его дочь, Алла, под ручку со своим «почти хирургом», а последняя пара заставила брови Олега поползти вверх, сливаясь в крышу уютного домика: на лестничной площадке, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь войти, стояли, по-детски держась за руки, Оксана и Лёша. Воронцов похоже не знал куда деть взгляд, поэтому смотрел в пол, изредка поглядывая на Ксю. Дочь, впрочем, тоже не являла собой образец смелости и отваги, ей видимо очень приглянулся вид своих белоснежных туфель. Сокол, как понимающий отец, сделал первый шаг.
— Чего не заходишь, дочь?
— Ничего. Стою. Мы сейчас.
— И тебе здравствуй, герой, — протягивает Лёше ладонь, последний, собрав волю в кулак, смотрит Олегу прямо в глаза и отвечает на рукопожатие, — Молодец. Уважаю. Меня Олег зовут. Для тебя Олег Вячеславович. Для друзей Сокол. Ты друг?
— Друг, — после некоторого раздумья отвечает музыкант.
— А раз друг — заходи. Не стесняйся. Мой дом — твой дом. (Дочери) У тебя хороший вкус (подмигивает, отпускает руку Воронцова, уходит в дом, оставляя дверь открытой)
— Ты его знаешь?
— Кого?
— Парня, с которым пришла моя дочь.
— Знаю. Это Воронцов. Ну, я тебе рассказывал.
— Музыкант?
— Ага. Классный парень. Умный, начитанный. Были проблемы с законом, но это по малолетке, глупости.
— Что за проблемы?
— Дрался. За принципы. За справедливость. Его вся окрестная шпана боялась как огня. Дрался всегда отчаянно. До убийств не доходило, но… Не мог он видеть, когда три здоровых кабана пристают к хрупкой девочке, он же не догадывался, что девочка далеко не хрупкая и весь вопрос сводился к цене… Не мог остаться в стороне, когда били подростка, виновного только в том, что по принуждению родителей вынужден был ходить в музыкальную школу… Не мог пройти мимо, если кричат «Помогите!», даже если кричащий после появления спасителя, не поблагодарив его, садился в ближайший трамвай и улепётывал с места происшествия, оставляя несчастного один на один с озверевшими тварями, мало, чем напоминавшими представителей рода человеческого.
— Поторопился я, кажется, с хорошим вкусом… Ладно. Время покажет. А вот и они. Что стоим? Стол уже давно накрыт. Всё стынет.
Оперуполномоченный Фёдоров уже две недели не появлялся на рабочем месте. В «убойном» забили тревогу. Когда вскрыли квартиру, обнаружили там разбросанные вещи, закрашенные жёлтой краской стёкла окон.
— А ты как думаешь?
— Забудь. Больничка с доставкой на дом. Бывай. Созвонимся…
И снова простыни, капельницы, отсчитывающие часы жизни человека и добрые, но усталые (сутки на ногах) лица санитаров…
— Один вопрос.
— Да?
— Она будет жить?
— Будем считать, что я не слышал этого вопроса…
С описываемых событий прошло что-то около трёх месяцев, зажили раны, стали забываться детали, лица, воспоминания подёрнулись лёгкой дымкой органзовой занавески. Сокол сидел у окна в зале, курил. Окно было открыто, поэтому заботиться о пепельнице не имело смысла. Октябрь был не по-осеннему тёплым, затянулось бабье лето. Что-то было в окружающем воздухе, листьях, может быть в неизвестно откуда взявшемся ветре, что-то нервное, пробирающее до костей, такое ощущение создаётся, когда прикасаешься к чему-то неприятному, например, к нежелающему заживать рубцу на предплечье, там, где его пробила горячая «душманская» пуля. Олег ждал. Молчал телефон, молчал звонок на входной двери, а он ждал. И смолил сигарету за сигаретой, выпуская в октябрьское небо окольцованный табачный дым. Наконец, пристальный взгляд заметил приближающуюся группу из пяти человек. Олег закрыл окно и улыбнулся.
Через мгновение раздалось птичье пение в прихожей. Олег ненавидел этот звонок, но Надя всегда говорила, что нужно идти в ногу с модой, а ещё лучше быть на полшага впереди неё, а слово Нади всегда было для Олега законом, приказом, не подлежащим обсуждению. Любые её капризы, коих, признаться, было очень немного, он выполнял с улыбкой до ушей, никогда не забывал о её дне рождения и годовщине их свадьбы. Она любила его до последней минуты, он полюбил её после той аварии, из-за которой его выкинули из РосАвиаФлота. Она выходила его, вынянчила, проводила дни и ночи у его кровати, не сомкнув глаз, часто даже крошки в рот не взяв, самое главное, она верила в него, не бросила… Вот тогда он понял, что такое настоящая любовь и отдался ей без раздела. К сожалению, их совместное счастье не продлилось долго — через пятнадцать лет Надя сгорела за два дня — инсульт. Странно для её возраста… Потом выяснилось, что она страдала аневризмой, и странным было то, что она смогла дожить до таких лет…
Сокол открыл дверь. Первым, по старшинству, зашёл Никон, за ним продефилировала, распространяя вокруг себя изящный ambre дорогостоящего парфюма его дочь, Алла, под ручку со своим «почти хирургом», а последняя пара заставила брови Олега поползти вверх, сливаясь в крышу уютного домика: на лестничной площадке, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь войти, стояли, по-детски держась за руки, Оксана и Лёша. Воронцов похоже не знал куда деть взгляд, поэтому смотрел в пол, изредка поглядывая на Ксю. Дочь, впрочем, тоже не являла собой образец смелости и отваги, ей видимо очень приглянулся вид своих белоснежных туфель. Сокол, как понимающий отец, сделал первый шаг.
— Чего не заходишь, дочь?
— Ничего. Стою. Мы сейчас.
— И тебе здравствуй, герой, — протягивает Лёше ладонь, последний, собрав волю в кулак, смотрит Олегу прямо в глаза и отвечает на рукопожатие, — Молодец. Уважаю. Меня Олег зовут. Для тебя Олег Вячеславович. Для друзей Сокол. Ты друг?
— Друг, — после некоторого раздумья отвечает музыкант.
— А раз друг — заходи. Не стесняйся. Мой дом — твой дом. (Дочери) У тебя хороший вкус (подмигивает, отпускает руку Воронцова, уходит в дом, оставляя дверь открытой)
— Ты его знаешь?
— Кого?
— Парня, с которым пришла моя дочь.
— Знаю. Это Воронцов. Ну, я тебе рассказывал.
— Музыкант?
— Ага. Классный парень. Умный, начитанный. Были проблемы с законом, но это по малолетке, глупости.
— Что за проблемы?
— Дрался. За принципы. За справедливость. Его вся окрестная шпана боялась как огня. Дрался всегда отчаянно. До убийств не доходило, но… Не мог он видеть, когда три здоровых кабана пристают к хрупкой девочке, он же не догадывался, что девочка далеко не хрупкая и весь вопрос сводился к цене… Не мог остаться в стороне, когда били подростка, виновного только в том, что по принуждению родителей вынужден был ходить в музыкальную школу… Не мог пройти мимо, если кричат «Помогите!», даже если кричащий после появления спасителя, не поблагодарив его, садился в ближайший трамвай и улепётывал с места происшествия, оставляя несчастного один на один с озверевшими тварями, мало, чем напоминавшими представителей рода человеческого.
— Поторопился я, кажется, с хорошим вкусом… Ладно. Время покажет. А вот и они. Что стоим? Стол уже давно накрыт. Всё стынет.
Оперуполномоченный Фёдоров уже две недели не появлялся на рабочем месте. В «убойном» забили тревогу. Когда вскрыли квартиру, обнаружили там разбросанные вещи, закрашенные жёлтой краской стёкла окон.
Страница 21 из 22
