— Лиза, мы завтра уезжаем, — Папа мельком заглянул в мою комнату…
Добавить в моё избранное
81 мин, 25 сек 20589
Зажимает дудочку в еще мягких пальчиках и обвивает безвольные руки вокруг медвежонка.
— Вера, Вера, — Шепчет она, — Знала бы ты, какая ты сейчас красивая.
— Она знает, — Пытаюсь успокоить я Лизу, но она не слышит меня. Я отхожу чуть-чуть подальше и смотрю на кресло и Верочку. Если бы не бедные глазки, она действительно выглядела как живая. Глаза Верочки были слегка приоткрыты, и из-под длинных пушистых ресниц были видны эти пустые бесцветные белки.
— Лиза, закрой Верочке глазки, — Прошептала я в надежде, что она услышит меня. С закрытыми глазами девочка выглядела бы безмятежно спящей, так было бы лучше.
Словно услышав меня, Лиза поднесла руку к лицу сестры, коснулась ее холодной кожи и резко отдернула пальцы.
— Вера… — Прошептала она, увидев кровь на лбу сестры, — Звери… Кто это сделал? — Она сидела, словно дожидаясь ответа. Я тоже не знала ответа на ее вопрос… Лиза уткнулась лицом в холодные, но еще мягкие руки Верочки, сжимающие дудочку и медвежонка, и разрыдалась. Она рыдала так горько, как может только маленький ребенок, обидевшись на что-то. Я подошла к ней и обняла ее. Но она не почувствовала моих, прикосновений, продолжая плакать.
— Лиза, полно, — Я и не заметила, как прапрадед Андрей сел рядом с ней, — Хватит плакать, пожалуйста. Ты испортишь слезами платье Веры.
Рыдания сразу же прекратились. Лиза подняла голову и посмотрела своими темными материнскими глазами в глаза отца.
— Вы, папенька… Папа… У вас больше нет дочери, у меня — любимой сестры… А вы думаете о платье!
Андрей Подбельский прижал дочь к себе.
— Прошу тебя, ласточка моя, успокойся. Ты не знаешь, как мне тяжело. Я, меньше, чем два года назад, потерял мою жену, мою любимую, с которой мы хотели прожить долго и счастливо. Тебе не понять, как я любил ее, как она была дорога мне… А она ушла от меня… От всех нас… Стала ангелом… Знаешь, дочка, а я верю, что она смотрит на нас с небес и радуется, что у нее такие дети… А Вера сейчас рядом с ней, с Оленькой… Понимаешь? Их нет рядом с нами, они покинули нас, но они теперь на небе, они теперь ангелы… Им хорошо там… Мы плачем из-за того, что плохо нам, и только нам… Мне плохо, очень плохо оттого, что рядом со мной нет моей Ольги, а теперь и Верочки, моей доченьки… Лиза, это ужасно, не дай Бог тебе когда-нибудь увидеть своих детей мертвыми, — Андрей запнулся, — И понять, что ты, старый дурак, жив, а она, — Он посмотрел на Веру, — Она больше не имеет возможности быть с нами, как все дети бегать по зеленой траве и радоваться солнцу… Да, мне больно, очень больно… Но я, хоть и понимаю, не могу принять, и, наверное, никогда не смогу принять то, что на небе, с Господом, Девой Марией, святыми им гораздо лучше, чем здесь нам, грешным. Наш мир низок и грязен по сравнению с небесами. Все люди стараются прожить свою жизнь так, чтобы потом попасть на небеса. А Оленька и Вера там, я в этом уверен, — Андрей посмотрел в глаза дочери, — По-другому просто не может быть. Ты не представляешь, какой была твоя мать. Ее доброта не знала границ, — Он усмехнулся, — Когда у нас еще не родилась Нина, мы были очень бедны, голодали. Я был тогда студентом. Мы только что поженились, и все наши сбережения были потрачены на нашу довольно скромную свадьбу. Каждый вечер Оля говорила мне — давай, я пойду к церкви и буду просить на хлеб. Кто-нибудь обязательно подаст. У нас нет ни одной копейки, чтобы я смогла купить хлеба, а не ели мы совсем, ты знаешь, уже два дня. Я запретил ей идти на паперть и, на следующий день пошел и продал единственную память о своей матушке — золотые серьги. На часть денег я купил целую буханку черного хлеба и полбутылки молока. Для нас это была такая радость. Да что там… Вам сейчас не понять… Принес я все это богатство Оленьке, а она и говорит — Негоже так жить. Мы пируем, у нас целая буханка хлеба, а у нищих на паперти этого нет, они голодны. И пошла моя Ольга к церкви и почти всю еду нашу нищим раздала. Ты не представляешь, как я на нее ругался! Дурак был… А теперь понимаю, что это от доброты ее безграничной. Оленька моя… Оля… И потом, когда я уже стал доктором, когда мы обзавелись кое-каким хозяйством, у нас в доме всегда были нищие. Ольга шила им рубашки, организовала столовую, где нищих кормили кашей и супом. И Нину Ольга приучала к милосердию, дочка, как только научилась ходить, помогала матери. Но недолго. Когда родилась ты, я почему-то испугался всей этой грязи и зловония, и разогнал всю Оленькину столовую, и всех ее нищих. Ты не можешь представить, как же она плакала! Я никак не мог ее успокоить. Вся ее помощь сошла только к милостыням нищим… Господи, какой же я был дурак! Если бы все можно было вернуть назад! Оля тогда начала тратить все свое время на вас, наших детей. Но у нее было очень слабое здоровье и, после того, как родилась ты, она пять лет не могла родить еще ребеночка. Потом родился Коленька, долгожданный сыночек. И, наконец, — Вера.
— Вера, Вера, — Шепчет она, — Знала бы ты, какая ты сейчас красивая.
— Она знает, — Пытаюсь успокоить я Лизу, но она не слышит меня. Я отхожу чуть-чуть подальше и смотрю на кресло и Верочку. Если бы не бедные глазки, она действительно выглядела как живая. Глаза Верочки были слегка приоткрыты, и из-под длинных пушистых ресниц были видны эти пустые бесцветные белки.
— Лиза, закрой Верочке глазки, — Прошептала я в надежде, что она услышит меня. С закрытыми глазами девочка выглядела бы безмятежно спящей, так было бы лучше.
Словно услышав меня, Лиза поднесла руку к лицу сестры, коснулась ее холодной кожи и резко отдернула пальцы.
— Вера… — Прошептала она, увидев кровь на лбу сестры, — Звери… Кто это сделал? — Она сидела, словно дожидаясь ответа. Я тоже не знала ответа на ее вопрос… Лиза уткнулась лицом в холодные, но еще мягкие руки Верочки, сжимающие дудочку и медвежонка, и разрыдалась. Она рыдала так горько, как может только маленький ребенок, обидевшись на что-то. Я подошла к ней и обняла ее. Но она не почувствовала моих, прикосновений, продолжая плакать.
— Лиза, полно, — Я и не заметила, как прапрадед Андрей сел рядом с ней, — Хватит плакать, пожалуйста. Ты испортишь слезами платье Веры.
Рыдания сразу же прекратились. Лиза подняла голову и посмотрела своими темными материнскими глазами в глаза отца.
— Вы, папенька… Папа… У вас больше нет дочери, у меня — любимой сестры… А вы думаете о платье!
Андрей Подбельский прижал дочь к себе.
— Прошу тебя, ласточка моя, успокойся. Ты не знаешь, как мне тяжело. Я, меньше, чем два года назад, потерял мою жену, мою любимую, с которой мы хотели прожить долго и счастливо. Тебе не понять, как я любил ее, как она была дорога мне… А она ушла от меня… От всех нас… Стала ангелом… Знаешь, дочка, а я верю, что она смотрит на нас с небес и радуется, что у нее такие дети… А Вера сейчас рядом с ней, с Оленькой… Понимаешь? Их нет рядом с нами, они покинули нас, но они теперь на небе, они теперь ангелы… Им хорошо там… Мы плачем из-за того, что плохо нам, и только нам… Мне плохо, очень плохо оттого, что рядом со мной нет моей Ольги, а теперь и Верочки, моей доченьки… Лиза, это ужасно, не дай Бог тебе когда-нибудь увидеть своих детей мертвыми, — Андрей запнулся, — И понять, что ты, старый дурак, жив, а она, — Он посмотрел на Веру, — Она больше не имеет возможности быть с нами, как все дети бегать по зеленой траве и радоваться солнцу… Да, мне больно, очень больно… Но я, хоть и понимаю, не могу принять, и, наверное, никогда не смогу принять то, что на небе, с Господом, Девой Марией, святыми им гораздо лучше, чем здесь нам, грешным. Наш мир низок и грязен по сравнению с небесами. Все люди стараются прожить свою жизнь так, чтобы потом попасть на небеса. А Оленька и Вера там, я в этом уверен, — Андрей посмотрел в глаза дочери, — По-другому просто не может быть. Ты не представляешь, какой была твоя мать. Ее доброта не знала границ, — Он усмехнулся, — Когда у нас еще не родилась Нина, мы были очень бедны, голодали. Я был тогда студентом. Мы только что поженились, и все наши сбережения были потрачены на нашу довольно скромную свадьбу. Каждый вечер Оля говорила мне — давай, я пойду к церкви и буду просить на хлеб. Кто-нибудь обязательно подаст. У нас нет ни одной копейки, чтобы я смогла купить хлеба, а не ели мы совсем, ты знаешь, уже два дня. Я запретил ей идти на паперть и, на следующий день пошел и продал единственную память о своей матушке — золотые серьги. На часть денег я купил целую буханку черного хлеба и полбутылки молока. Для нас это была такая радость. Да что там… Вам сейчас не понять… Принес я все это богатство Оленьке, а она и говорит — Негоже так жить. Мы пируем, у нас целая буханка хлеба, а у нищих на паперти этого нет, они голодны. И пошла моя Ольга к церкви и почти всю еду нашу нищим раздала. Ты не представляешь, как я на нее ругался! Дурак был… А теперь понимаю, что это от доброты ее безграничной. Оленька моя… Оля… И потом, когда я уже стал доктором, когда мы обзавелись кое-каким хозяйством, у нас в доме всегда были нищие. Ольга шила им рубашки, организовала столовую, где нищих кормили кашей и супом. И Нину Ольга приучала к милосердию, дочка, как только научилась ходить, помогала матери. Но недолго. Когда родилась ты, я почему-то испугался всей этой грязи и зловония, и разогнал всю Оленькину столовую, и всех ее нищих. Ты не можешь представить, как же она плакала! Я никак не мог ее успокоить. Вся ее помощь сошла только к милостыням нищим… Господи, какой же я был дурак! Если бы все можно было вернуть назад! Оля тогда начала тратить все свое время на вас, наших детей. Но у нее было очень слабое здоровье и, после того, как родилась ты, она пять лет не могла родить еще ребеночка. Потом родился Коленька, долгожданный сыночек. И, наконец, — Вера.
Страница 14 из 22
