Сколько Грег себя помнил, он не ощущал никаких эмоций, будь то радость, отчаяние или любовь. Хотя… иногда были проблески легкого страха… и предвкушение. Да, предвкушение — самая яркая эмоция в его жизни. Практически единственная. Именно поэтому он старался почаще ощущать это странное чувство. Но достичь этого было довольно сложно.
Добавить в моё избранное
66 мин, 6 сек 6860
Энди только головой покачала: Тай снова вёл себя, как форменный засранец. Иногда ей хотелось проломить ему голову чем-нибудь тяжёлым… или, на худой конец, тихо придушить братца во сне подушкой, но обычно девушке хватало здравомыслия не делать ни того, ни другого, и вообще никак не проявлять своих пугающих наклонностей. Лишние проблемы ей были ни к чему.
Дверь в квартиру бесшумно отворилась от лёгкого толчка рукой. Внутри было тихо.
Часть 3. Франческа
На стол аккуратной стопкой ложатся двенадцать пачек таблеток от депрессии по шесть капсул в каждой и бутылка с дорогим джином.
Сегодня из жизни уйдет никому не нужная Франческа Блэк. Шучу!
Не в том плане, что уйдет из жизни, нет.
Сейчас, я только приму ванну, надену лучшее бельишко, и сразу пойду глотать таблетосы, которые нельзя мешать с алкоголем. Шучу в том плане, что никому не
нужная. Друзей у меня достаточно, но даже это не останавливает меня.
Любовь к суициду появилась в раннем возрасте, когда я начала прыгать с первого этажа нашего частного дома. А семья у нас большая, соответственно, и домик не маленький — три метра от карниза окна до пола, — должно было хватить для двенадцати килограмм веса. Но нет, меня подхватил дядя, который как раз прогуливался под моим окном.
А потом пошли разные таблетки и прочая хрень, вроде бросания рабочего фена в ванну, но мне всегда страшно не везло: то таблетки — обычные витамины, от которых только аллергия возникала, то свет выключали в самый ответственный момент.
К шестнадцати на теле стали появляться порезы разной степени глубины, которые не успели зарастать, как прямо поверх них появлялись новые, так что к своим двадцати четырем большая часть рук и торса покрыты бинтами, которые периодически меняются и мажутся обеззараживающими средствами. Я с детства была «пустым» ребенком, который ни к чему не стремился и ничего не хотел. Лишь боль и новые способы суицида интересовали меня, а все остальное шло по другому монорельсу, никак не задевая меня.
По пищеводу ползут голубые капсулы одна за другой, подгоняемые рекой джина, и уже на девятой пачке я чувствую, как веки начинают опускаться, а в глазах все плывет, но упорно глотаю оставшуюся горсть, заливая ее алкоголем и падаю на кровать без чувств.
Голова трещит по швам, а дверной звонок, будто молоток, каждым своим «дзинь» бьет по вискам сильной пульсацией.
Чуть пошатываясь, хватаю с прикроватной тумбы одну из упаковок, начиная фильтровать содержимое, а сама иду к двери, в которую еще и стучаться начали. Сука, их можно мешать с алкоголем, и при слишком большом количестве они просто растворяются в желудочном соке. Ну спасибо! До того момента, как я начала ими давиться, предупредить нельзя? Хорошие таблетки, говорили они! Одной пачки хватит, увещевали они. Угу, хватило!
— Доброе, ебать вас всех, утро, — говорю я соседке, широко раскрывая дверь. — Че надо?
— Блэк, ты почему такая спокойная? — истерично орет она, захлопывая дверь и пытаясь подпереть ее огромным шкафом. Что делает эта ебанутая? — На улице пиздец, в мире апокалипсис, а ты спокойная!
— О чем ты говоришь, ебанутая? — Секундное молчание, в ходе которого она заливает кровью мой белый паркет, который стоит дороже, чем все ее органы вместе взятые, и сразу сбивчивый рассказ, общая мысль которого: странный вирус, люди умирают, люди жрут людей, всем пиздец. — Так, Клэр, лапушка, — отодвигаю шкаф от двери и, отперев ее, хватаю девушку за плечо, раскрывая дверь и толкая ее в проход.
— Тебе бы к врачу.
— Нет, Фрэнки! — орет она, оглушая мою головную боль, и я уже собираюсь сказать ей, что она реально ебнутая, но к ней из-за спины подскакивает мужчина, сразу же хватая ее в кольцо рук и вгрызаясь в плечо.
Так, это надо обмозговать.
Закрываю обратно дверь и, от греха подальше, подпираю ее тем самым шкафом под вопли девушки.
Я ничего сказать не хочу, но вот эта фигня, которая сейчас была перед моими глазами, наталкивает меня на мысль, что Клэрушка не такая и ебанутая, какой я ее считала.
Резко дергаю шторы, раскрывая огромное панорамное окно и давлюсь воздухом: в предрассветных сумерках город горел. Горел в прямом смысле: кое-где все еще виднелись прямо языки пламени, а кое-где уже затушенное задымление, которое ползло вверх, к солнцу.
Ну охуеть теперь! Хватаю со столика телефон и просто плакать готова: связи нет. Дата двадцать третье, а таблетки я глотала двадцатого.
Почесала голову, положила телефон и пошла доставать из чулана старое обмундирование отца, в котором было и радио. Старое доброе радио, с которым я копалась херову тучу времени, чтобы соединить нужные контакты, а потом найти чрезвычайную военную волну.
— … поэтому спрячьтесь в своих домах и не открывайте незнакомцам. В городе объявлено чрезвычайное положение, эвакуации не будет.
Дверь в квартиру бесшумно отворилась от лёгкого толчка рукой. Внутри было тихо.
Часть 3. Франческа
На стол аккуратной стопкой ложатся двенадцать пачек таблеток от депрессии по шесть капсул в каждой и бутылка с дорогим джином.
Сегодня из жизни уйдет никому не нужная Франческа Блэк. Шучу!
Не в том плане, что уйдет из жизни, нет.
Сейчас, я только приму ванну, надену лучшее бельишко, и сразу пойду глотать таблетосы, которые нельзя мешать с алкоголем. Шучу в том плане, что никому не
нужная. Друзей у меня достаточно, но даже это не останавливает меня.
Любовь к суициду появилась в раннем возрасте, когда я начала прыгать с первого этажа нашего частного дома. А семья у нас большая, соответственно, и домик не маленький — три метра от карниза окна до пола, — должно было хватить для двенадцати килограмм веса. Но нет, меня подхватил дядя, который как раз прогуливался под моим окном.
А потом пошли разные таблетки и прочая хрень, вроде бросания рабочего фена в ванну, но мне всегда страшно не везло: то таблетки — обычные витамины, от которых только аллергия возникала, то свет выключали в самый ответственный момент.
К шестнадцати на теле стали появляться порезы разной степени глубины, которые не успели зарастать, как прямо поверх них появлялись новые, так что к своим двадцати четырем большая часть рук и торса покрыты бинтами, которые периодически меняются и мажутся обеззараживающими средствами. Я с детства была «пустым» ребенком, который ни к чему не стремился и ничего не хотел. Лишь боль и новые способы суицида интересовали меня, а все остальное шло по другому монорельсу, никак не задевая меня.
По пищеводу ползут голубые капсулы одна за другой, подгоняемые рекой джина, и уже на девятой пачке я чувствую, как веки начинают опускаться, а в глазах все плывет, но упорно глотаю оставшуюся горсть, заливая ее алкоголем и падаю на кровать без чувств.
Голова трещит по швам, а дверной звонок, будто молоток, каждым своим «дзинь» бьет по вискам сильной пульсацией.
Чуть пошатываясь, хватаю с прикроватной тумбы одну из упаковок, начиная фильтровать содержимое, а сама иду к двери, в которую еще и стучаться начали. Сука, их можно мешать с алкоголем, и при слишком большом количестве они просто растворяются в желудочном соке. Ну спасибо! До того момента, как я начала ими давиться, предупредить нельзя? Хорошие таблетки, говорили они! Одной пачки хватит, увещевали они. Угу, хватило!
— Доброе, ебать вас всех, утро, — говорю я соседке, широко раскрывая дверь. — Че надо?
— Блэк, ты почему такая спокойная? — истерично орет она, захлопывая дверь и пытаясь подпереть ее огромным шкафом. Что делает эта ебанутая? — На улице пиздец, в мире апокалипсис, а ты спокойная!
— О чем ты говоришь, ебанутая? — Секундное молчание, в ходе которого она заливает кровью мой белый паркет, который стоит дороже, чем все ее органы вместе взятые, и сразу сбивчивый рассказ, общая мысль которого: странный вирус, люди умирают, люди жрут людей, всем пиздец. — Так, Клэр, лапушка, — отодвигаю шкаф от двери и, отперев ее, хватаю девушку за плечо, раскрывая дверь и толкая ее в проход.
— Тебе бы к врачу.
— Нет, Фрэнки! — орет она, оглушая мою головную боль, и я уже собираюсь сказать ей, что она реально ебнутая, но к ней из-за спины подскакивает мужчина, сразу же хватая ее в кольцо рук и вгрызаясь в плечо.
Так, это надо обмозговать.
Закрываю обратно дверь и, от греха подальше, подпираю ее тем самым шкафом под вопли девушки.
Я ничего сказать не хочу, но вот эта фигня, которая сейчас была перед моими глазами, наталкивает меня на мысль, что Клэрушка не такая и ебанутая, какой я ее считала.
Резко дергаю шторы, раскрывая огромное панорамное окно и давлюсь воздухом: в предрассветных сумерках город горел. Горел в прямом смысле: кое-где все еще виднелись прямо языки пламени, а кое-где уже затушенное задымление, которое ползло вверх, к солнцу.
Ну охуеть теперь! Хватаю со столика телефон и просто плакать готова: связи нет. Дата двадцать третье, а таблетки я глотала двадцатого.
Почесала голову, положила телефон и пошла доставать из чулана старое обмундирование отца, в котором было и радио. Старое доброе радио, с которым я копалась херову тучу времени, чтобы соединить нужные контакты, а потом найти чрезвычайную военную волну.
— … поэтому спрячьтесь в своих домах и не открывайте незнакомцам. В городе объявлено чрезвычайное положение, эвакуации не будет.
Страница 10 из 19
